Respect my fucking authority!

Лиэн Картман мягко кружилась по дому в струящимся голубом платье. Ее босые ноги мягко ступали по полу, то бегали, то прыгали, и она с полным теплым наслаждением, растекавшимся по телу, танцевала под музыку. Остывшая ложка с винтом валялась под столом вместе с другими. Лиэн представляла себя маленькой юной девочкой, которая гуляла по полю цветов и улыбалась; по ее лицу солнце рассыпало маленькие веснушки, зацеловав вздернутый носик. Улыбка женщины была самой счастливой, какую увидел бы человек в своей жизни, и оттого она была также жуткой и ненормальной; сумасшедшая Лиэн то кричала, то пела, ни разу не задумавшись, как бы выглядела со стороны. Она, счастливая и безмятежная, кричала во весь голос хрипло, думая о передаваемой радости другим. В ее дом давно не приходил любимый сын. Никто ее не навещал, кроме коренастых мужчин с желтозубыми улыбками, которые, зачем-то, оставляли деньги перед уходом на тумбочке. А иногда и не оставляли. Лиэн Картман было плевать, потому что она плясала. Ей было плевать, потому что в ее голове самые яркие фантазии и идеи; она уверенная и влюблённая в отражение зеркала. Ее глаза обманывали. Не других, а ее саму: вместо здорового цвета кожи, она была бледной; впалые щеки и темные круги под глазами из-за нескольких дней недосыпа казались полными и светлыми. Лиэн не умела засыпать в одиночестве, и еще хуже ей становилось после принятия винта и прочего порошка, который она всегда находила в почтовом ящике, не вдумываясь, откуда он мог там появиться. Об этой женщине знали все в маленьком городишке, где слухи и сплетни разлетались с воробьиной скоростью. И ее это не волновало, потому что она все еще была счастливее всех живых на белом свете. Никто бы не мог подумать, украдкой увидев ее на улице, что в душе эмоции играли в детские догонялки — друг за другом сменялись, убегая от разума, осознанности Лиэн. Ее охватывало нечто большее, чем просто зависимость; зависима она была не от наркотиков, а от тех чувств, которые не могла испытать с тех пор, как сын в свои шестнадцать лет уехал навсегда. Счастливая Лиэн Картман. Костлявые длинные ножки, которые ее гости хвалили очень часто; обветренные и покусанные до крови губы; руки с фиолетовыми синяками и дырами — от них, кстати, часто отворачивались, стараясь скрыть отвращение. Лиэн это не волновало больше, чем чистота в доме. Несколько лет уже у нее водились бездомные коты, на которых не хватало ни денег, ни сил; вонь стояла тошнотворная и плотная, какую не выветришь приоткрытым окном. Множество потертостей, сломанной техники и да — главное! — это то голубое платье, единственное, к чему Лиэн относилась бережно и стирала старательно руками. Именно его она получила впервые как подарок от сына. Он был первым и в то же время последним подарком за ее долгую и тяжелую жизнь; оставленные купюры в ее доме она не считала — они для нее были платой за то, что она жила. И несмотря на все те недостатки внешности, какие заметил бы любой хорошо живший человек, для этого маленького прогнившего города Лиэн все еще оставалась с миловидным блеклым лицом. У нее, правда, уже не выходило скрывать морщины, а само лицо ее хранило следы недавних побоев, и оно утром и вечером всегда наивно раскрашивалось при помощи всей косметички, какая у нее была. Но цепляли людей не сколько выделяющиеся доказательства ее грязной жизни, а столько прекрасные большие глаза, одновременно такие печальные, несчастные и влажные, какие среди женщин всего земного шара бывали разве что у подобных Лиэн — утративших былое понятие о счастье и радостях жизни. Но Лиэн отличалась от тех проституток, уродок, злобно испорченных природой. Глухонемых, слепых, с дряблыми, отвисшими телами, с зловонным дыханием, плешивых, трясущихся, покрытых паразитами — в общем, брюхатых, похожих на грязных свиней. Лиэн всегда раскрепощенная, под действием веществ, она свободно и просто, как в ресторане, сидела, курила, пила, судорожно притворялась веселой. Танцевала, красиво и изысканно двигаясь, имитируя акт половой любви. И так без конца. День за днем, месяцы и годы. Жила она своей странной, неправдоподобной жизнью, выброшенная родным сыном и обществом. Лиэн Картман смела догадываться, что она ненужная, глупая, измождённая, но продолжала мечтать о наивной любви, иногда привязываясь к людям, проявившим каплю доброты. Она ездила с ними в города на несколько дней, улыбалась как в последний раз, шутила и готовила, мечтая о замужестве. И сколько бы стараний Лиэн не прилагала, никто не предлагал ей ни постоянных встреч, ни приглашений в дом. С ней обходились то дико, по-скотски, то нежно, воображая ее любовницей. Последний клиент обошелся с ней без грубости, но с таким отсутствием хотя бы намека на нежность и чувства, с таким пренебрежением и безразличием, как обращались не с человеком, не с собакой или лошадью, и даже не с как одеждой вроде пальто или шляпы: а как с каким-то грязным предметом, в котором являлась минутная неизбежная потребность, но с предметом еще и который по миновании надобности становился чужд, бесполезен и омерзителен. Лиэн Картман безнадежная и романтичная, но здесь, в этом гнилом доме, гнилом городе, гнилом мире она не находила себе достойного места и то благородство, с которым была рождена, никогда никто так и не оценил по достоинству, создав простую истину: Любви не существовало, и вспомнить о ней она могла только создав маленький мир в окружении, — создав жалкое подобие публичного дома, сутками открытого так же, как и ее слабое, несчастное сердце.

***

Длинный черный плащ, маска на половину лица, оставлявшаяся сомкнутые в полоску губы. Кенни Маккормик с детства любил играть в супергероя и оставил образ Мистериона как напоминание о том, какая его жизнь была до смерти родителей. Не самая богатая или счастливая, но вполне хорошая, что он скучал, иногда о ней вспоминая. Осталась с той поры маленькая Карен, уже повзрослевшая до шестнадцати лет. Кенни понимал: Карен уже не та девочка, наивная и глупая, и все равно не мог никак оставить свою гиперопеку в прошлом, когда помогал ей в каждой жизненной ситуации из-за тени. В качестве благодарности девушка до сих пор носила сделанный собственноручно кулон с подвешенным вопросительным знаком на груди, который символизировал Мистериона — ее ангела хранителя. После смерти родителей Кенни пришлось искать несколько работ, от чего его образование желало лучшего; в нем не было тех сложных слов, какими разбрасывались ребята, учащиеся в высших учреждениях, — не было и того, что называли манерами, начитанностью. Это не делало его лучше или хуже — Кенни обладал, несмотря на невежественность и непросвещенность, принципами и устоявшимися взглядами на вещи, какие никто не мог объективно оценить. Он связал себя с преступным миром ради денег; деньги необходимы для содержания Карен и их дома в далеком городе. Время шло, и на счету висели несколько сотен тысяч — осталось совсем немного для исполнения их общей детской мечты. Кенни Маккормик очень спешил, чтобы его сестра, в его представлении еще маленькая и переживающая из-за родителей, не страдала так же, как и он. Психотерапевты, дом, бытовые вещи, колоссального количества долги и личные расходы требовали полной занятости, и повезло ему больше всего с искренним Эриком Картманом, однажды протянувшему руку помощи. Вокруг серые стены без отделки и десяток коренастых мужчин, смотрящие на него заинтересованно. Кенни чувствовал между ними мелькнувшую молнию и агрессию. Его знали многие в этом городе, но не обыватели, а бывшие зеки, тесно связанными с бандами на территориях Южного Чикаго. Здесь он не был добычей, но стоило ему сделать одну оплошность, и охота начнется, а кто выйдет победителем — не предугадать и Иисусу. Его тихие шаги, которые отточены в совершенстве, еще больше напрягали мужчин, когда он проходил мимо. Это чувство незащищенности и страха щекотало по спине, вызывая крупные мурашки на крепких мышцах; «изверги» как кличка для Кенни и как похвала для этих мужчин — они привыкли убивать, насиловать и пытать, поэтому нельзя сводить взгляда и опустить интуитивную сердечную тревогу. В обличие Мистериона Кенни зашагал быстрее к позвавшему его мужчине, не обращая внимания на остальных. Надо признать: Кенни был не брезглив, но мысль о общении с подобными этим людям — его ничуть не интересовала, а наоборот, отталкивала. Потому Кенни общался с кем-либо лишь из чистой необходимости. Мужчина, позвавший Кенни — Владимир. Русский парень, приезжий и застрявший в Америке. Он был лыс; в темно-сером свитере, облегающем его широкие и в действительности тяжелые плечи, брюках-карго, а также в высоких берцах. Его впалые, серые глаза были отрешены и в них был виден весь цинизм мужчины, дающий понять, что этому человеку не важны никакие личные и чужие ценности. Нижняя губа его была вытянутой, больше верхней-тонкой, как ниточка — и выглядел из-за этого мужчина как человек не впечатлительного ума. Он курил сигареты, а на столе, заваленном бумагами, стояло пару его рюмок. И осушенная на четверть водка, лежавшая в приоткрытом ящике стола. Кенни поздоровался, а сам мужчина неторопливо обошел стол, становясь рядом с ним и смотря прямо, исключительно в глаза. Он был на голову выше, не толстый, но огромный, с массивными руками, способными сломать шею тощего и мелкого по сравнению Кенни. — Так-так, ну-с, — голос мужчины был негромким, но четким и характерно строгому и внимательному взгляду, звучал прямолинейно, с легким пренебрежением к собеседнику. Кенни держался на социальной дистанции. — У меня для тебя есть дело. Я считаю, оно будет тебе под силам, получишь немалых денег. Кенни утвердительно мотнул головой в знак соглашения. Не имело значение, что нужно сделать, когда важен был результат, то есть — прибыль. — Очень рад, что ты всегда спешишь приступить к делу. Помнишь, что от тебя требуется? Если ты провалишься — попадешь в просак. За твою безопасность отвечаешь только ты сам. Кенни непринужденно угукнул и стал в ожидании следить за Владимиром: как тот легко закурил. Пару долгих секунд, Кенни наслаждался прелестями пассивного курения. Владимир же, потом чуть прокашлявшись точно как заявленный курильщик, все также не спеша, но с легкостью всех движений, открыл другой шкафчик в столе и вынул оттуда небольшую папку, подписанную как «Должники». Работа заключалась в работе дорогостоящей, в то же время безнравственной. «Должник» — человек, который был обязан выплатить взятые деньги у Владимира, но по каким-то причинам просрочил выплату долга. Задача Кенни выследить и стрясти зеленые десятки — лучший исход, если деньги ему всё-таки отдадут, что не казалось Кенни слишком аморальным и зловещим. В противовес не так часто бывали случаи, когда для необходимости в ход шли жесткие и извращенные пытки, а то и убийство. Кенни с комом в горле неторопливо открыл папку, быстро выискивая между строчками интересующую надпись. До последнего он надеялся, что ему не придется делать самую грязную работу. В самый первый раз она закончилась провалом, а в последний успехом, и это не то, чем бы Кенни хотел гордиться. Омерзение к себе. Через ночь его преследовали кошмары, не дающие спать; ужаснее было, когда кошмары были столь реалистичными, что Кенни не понимал грань между сновидениями и осязаемым миром, просыпаясь в холодном поту с заряженным пистолетом в руке. Его пальцы каждый раз норовили нажать на курок, и несколько раз Кенни не сдержался, с разочарованием узнавая, что Эрик предварительно вытащил пули, не оставив ни одной. Так продолжалось несколько лет, с далеких шестнадцати Кенни, пока он и Картман не переехали с неблагополучного района. Друг был рядом и просыпался, когда Кенни боролся с паникой. Просыпаясь с криком, дрожа в самом темном углу квартир, он с трудом воспринимал в Картмане знакомого, часто кидался в драку в качестве самозащиты. На него шипели из-за боли и ругали, но никогда не отходили, дожидаясь полного морального восстановления. Сколько раз он калечил себя в приступе и Картмана, столько же раз они сидели на кухне под тусклым светом проводной одинокой лампочки; в дешевой на тот момент квартире, когда только-только сбежали от проклятой жизни, перевязывали друг другу раны, не сводя с них глаз. Кенни ненавидел убийства и путь, который однажды выбрал самостоятельно, и в то же время не находил смелости все прекратить. В последнее время ситуация ухудшалась. Перед тем как Картман стал покупать атаракс от тревожности друга, Кенни часто оставался в одиночестве. Ни одного, ни другого часто не было дома и, ко всему прочему, их графики часто не совпадали. Он чувствовал себя проклятым, когда сидел в поломанной позе на балконе, крутя барабан пистолета как в трансе. Думал о том, где сейчас мог быть Картман, как там училась Карэн и почему его родители, каких он презирал, ушли слишком рано, после себя оставив лишь огромный долг, из-за которого все юношество Кенни прошло в бегах и шло до сих пор. Больше некому его было сберегать от эмоционального наплыва, баснословного, немилосердного, пронизывающего глубоко в голову, чтобы все воспоминания, страсти, мечты охватывались ужасом и депрессией: Кенни с горечью на языке играл в русскую рулетку, и мольба его ни разу не случилась. Он все еще здесь. Бросил папку на стол Владимира с пренебрежениям и невыразительной злостью, быстрым шагом вышел, хлопнув дверью. Под его хладнокровным змеиным взглядом, виднеющимися из-под черной маски, никто не пересек хамское поведение, робея перед тем, кем двигало человеком яростное отчаяние, а не порочное желание властвовать, воображая себя Богом. Стоял, потерянный и безбожный, выпрямленный во весь рост с идеальной осанкой, серьезным лицом. Уверенно наблюдал за Южным Чикаго с высоты птичьего полета, на крыше, искал жертву, на которую заказали убийство со скрипящими зубами и тяжелой тоской, давящей на груди. Цвет его глаз, обычно бесцветно-голубой, сияющий легкомысленностью и счастьем, окрасился в металлический серый, угасающий и печальный. Когда-то Кенни Маккормик был окрылённым, стремящимся к лучшей мирной жизни с Карэн, но где теперь его крылья? Он сорвал их, впервые убив. То лицо, молодое, невыразительное, небритое, но с яркими глазами, которые уличили Кенни в ужаснейшем поступке, он не забудет. Парень, взявший денег ради больной матери, бился головой о обувь, будто она была больше и важнее, чем кусок обшитой тряпки — спасительным огнем последней надежды. И оглушающий выстрел Кенни дрожащей рукой не то случайно, не то специально; глаза парня закатились и он упал с колен на спину бездыханно. Кенни было жаль. Все люди, однажды встретившиеся на его пути, были не честными и не чуткими американцами, но Кенни замечал справедливо, что не у него право считать, кто заслужил смерти. Пусть и большинство его целей однажды, как и он, споткнулись и пошли по кривой дороге, Кенни не прекращал биться в конвульсиях, просыпаясь с жадным глотком воздуха, вспоминая о них. Они, хорошие или плохие, приходили к нему все, мертвецкими руками обнимая шею до хруста косточек. И из-за этого Кенни Маккормик терялся в городе Чикаго, что правильнее перевести как: терялся внутри погибающего себя, внутреннего утерянного «я». Он бы бросил заказы на убийство, наркотики, пытки, если бы не маленькая Карэн, о которой он думал с нежностью и волнением. Исправные выплаты долга гарантировали её безопасность, в обмен же он отдавал свое здоровье. «Долго ли я смогу продолжать?» — сомневался Кенни, оглядывая ночной город.

***

Как приятно в Чикаго глубокой ночью, но приятнее может быть только ехать к любимой женщине. Шарлотта, иностранка, написала короткое сообщение с приглашением Баттерсу, и его хватило, чтобы он почувствовал себя взлетевшим на седьмое небо, радостным, смакующим эйфорию. Его глаза загорелись, он резко подскочил к водителю, тараторя о смене маршрута — благо, старик уже давно работал с этим, сравнивая возрасты, мальчишкой, понимая с полуслова и лишь ведя усами, как губами при ехидной усмешке. Он любил иногда поговорить с наивным Баттерсом, рассказывая о долгой жизни, часто упоминая малышку, его прелестную внучку, о которой отзывался чересчур слащаво. Баттерс воспринимал их совместное время как дружеское: практически каждый день они виделись, и невозможно было представить, чтобы кто-то занял место этого ехидного смышленого старика с длинной волшебной палочкой в бардачке, какую он любил покурить. Черный лимузин с затонированными окнами, темный салон и напиток, который Баттерс Стотч с мягкой улыбкой выпивал, расслабленно развалившись на месте. Его руки то и дело поправляли прическу, чтобы в момент, когда он встретится со своей девушкой, выглядел идеально. Ему было важно впечатлить Шарлотту, пригласить на свидание и замечательно провести время. Волнение Баттерса выдавали бегающий взгляд и повышенный голос, когда он пытался оправдаться перед отцом по телефону, почему он заходил в твиттер посреди ночи и все еще не спал. Ему шел двадцать второй год, и за все время, как семья разделилась на двое, Баттерс с трудом вылетел из гнездышка, взамен выслушивая недовольства. За ним следили в соц-сетях, звонили его друзьям и, что самое раздражающее, Баттерс не мог пересечь маниакальное желание отца изуродовать свободу. Водитель резко дернул рулем, от чего Баттерс недовольно нахмурился, но промолчал. Машина ускорялась: заметный фон за окном сливался с невозможностью уследить за деталями. Старик всегда неторопливо ехал, спокойно, никого не подрезая, в отличии от того, что происходило сейчас. Баттерс подумал о неладном, как его мысли тут же подтвердили: — Мистер Баттерс, я могу ошибаться, но нас преследуют. И точно: темная заурядная немецкая машина позади, с такими же затонированными стеклами, не отставала за ними ни через минуту, ни через десять, если учесть, что они сбились с маршрута и поворачивали несколько раз подряд в надежде скрыться. Это больше походило на погоню: Баттерс неловко оборачивался, вглядываясь в замазанный номер Audi, шумно сглатывал и бегал глазами, не в состоянии сосредоточиться. Он не знал, как повести в этой ситуации, и его размышления прервал оглушающий выстрел. С десяток секунд, а лимузин обстреливали несколько человек десятками пуль, безостановочно и наверняка. Несколько раз они попали, оставив на металле глубокие дыры. Пуля разбила окно, от чего Баттерс испуганно прикрыл голову руками и пригнулся, избегая осколков. Он додумался — они хотели его убить. Прикусив губу, Баттерс напрягся, доставая из скрытого шкафчика между сиденьями пистолет. Его команда перестать набирать скорость была тут же исполнена. Очень сложный выбор: если они будут слишком быстрыми, то в случайно выскочившей машины разобьются, в лучшем случае не насмерть; если они будут слишком медленными, то тогда их попросту расстреляют. Баттерс нервничал сильнее, глазами ища выпавший телефон. — Твою мать! — вскрикнул он, когда разбили второе стекло. Их скорость заметно снижалась — казалось, дело было не только в водителе, но и в спущенных шинах. Его руки дрожали сильнее чем когда-либо, Баттерс глубоко выдыхал, успокаиваясь. Их нагоняли. Неизвестная машина была рядом, звук колес неприятно бил по ушам, как и прилившая от адреналина кровь в голову; гам смешивался, спектр паники, рассудительности, принятия решений заменяли друг друга по кругу. Он вскочил, направив пистолет в окно и выстрелив, и тут же спрятался. Попал — кто-то слышно зашипел в преддверии болезненного крика. «Бронежилеты!» — сконфузился Баттерс, смахивая со лба выступивший пот. Старик, кряхтя, до последнего момента выворачивал руль, стараясь уйти от преследователей; Баттерс Стотч потерял всякую надежду, как услышал тяжелый удар по своему лимузину с крыши. Титанические шаги, грозные и весовые, перемещались с одного конца до другого, а после исчезли — их обладатель прыгнул на другую машину. Кенни Маккромик, скрипя зубами, неуклюже приземлился и мельтешил в разные стороны, уворачиваясь от пуль людей, расстрелявших собственную крышу. У него в руках тоже пистолет, а в другой короткое лезвие. Он лихо выбил массивными ботинками с коротким лезвием окно переднего сиденья и так же осторожно, но точно, по-кошачьи влез нижней частью туловища, ударив водителя между ног. Кто-то из быстро среагировавших направил на него пистолет, но промахнулся, оставив кровоточащую царапину на голени. Руки Кенни, с виду тощие, были жилистыми, и его мышцы, набухнув до выпирающих вен, позволили поднять тело обратно на крышу. Он тяжело дышал, переглянулся с Баттерсом, но лишь на секунду: машину занесло из-за крикнувшего, обескураженного болью водителя, отпустившего руль. Баттерс кивнул, выходя из укрытия и стараясь перенять внимание на себя, дабы прикрыть в сложном положении приятеля. Десять секунд — именно столько времени Кенни успел рассчитать время, и он уже прыгнул, но… Из машины неизвестных кто-то выстрелил на заднем сиденье, точно попадая в голову старика. Грузный лимузин без газа почти сразу остановился, из-за чего Кенни не успел долететь. Он не коснулся металла. В полете, замедленные секунды и адреналин, отдающий бешеными стуками сердца, позволил Кенни отдать сигнал перегруппироваться. Он сжался, прикрывая голову, но с той скоростью, с какой ехала Audi, и его безрассудным прыжком, ничего не замедлило легкое тело. Кенни с хрустом на плечо и ногу приземлился, несколько раз перевернувшись, пока трение, наконец, его не остановило. Глаза не разлеплялись, но сила воли — это то, с чем он дружил на протяжении всей жизнь. Кенни грязно кашлял, выплевывая кровь из-за разодранных десен и выбитого зуба. Вся его кожа покрылась ссадинами, не поднимавшееся плечо было сломано — никак не пошевелить. Пока адреналин смягчал болезненные ощущения, Кенни с дрожащей целой рукой встал на колени, смотря на разорванные куски его маски. Где-то там знакомый голос просил о помощи. Баттерс умолял, тянул руки, но едва ли мог Кенни, не способный и встать, ему помочь. Он старался, прокусывая губы до крови, бесполезно двигать конечностями. Пока попытки Кенни заканчивались неудачей, время шло не в их пользу. Баттерсу закрыли рот и связали, заталкивая в багажник. В остановившемся неподалеку лимузине все еще сидел старик с простреленной головой, упавшей и гудящей на руле. Кто-то уже включил из-за шума свет в квартирах, но Кенни не мог принять решение о бегстве, видя, как его друга били по лицу. Беспомощность. Страх. Кенни ненавидел за слабость. Он с последними силами полз к машине, скребя по асфальту ногтями, ломающимися до красной кожи. И не смог. К нему кто-то подошел из неизвестных, прищуренно-надменно взглянув сверху вниз с противной торжественной улыбкой. Кенни его узнал — тот самый, которого заказал Владимир. Неотесанный мужчина с короткой черной бородой направил ствол, держа указательный палец на спусковом крючке. Кенни мотал отрицательно головой, и в его голове как назло всплыло его первое убийство. Теперь вместо того чтобы быть охотником, он стал жертвой — невыносимое озарение, с каким Кенни не смог сдержать выпавшую слезу, такую же холодную и прозрачную, как недавно шедший дождь. Это не просто реальность — это страшный преступный мир. Вдалеке послышалась полицейская сигнализация. Мужчина недовольно сплюнул, нахмурив морщинистый лоб, но секундой позже растянулся в зловещей улыбкой. Его глаза закатились, если бы он чувствовал сильнейший экстаз. Ситуация его не забавляла, а приносила удовольствие. Кенни видел выступившие мурашки на его руках, и его рефлекторно передернуло, но от чего больше — страха и отвращения? — Мистерион, тебе повезло, — он опустил пистолет, — но мы еще поиграем. Передай Владимиру, что я трахал его дочь Лизу, — его оглушительный смех давил на Кенни. Мужчина развернулся, выталкивая с водительского сиденья своего подельника, как мусорный мешок, и резко вдавил на газ, скрываясь с места преступления. Потерянный Кенни, чувствовавший нескончаемую вину перед Баттерсом, со слезами продолжал ползти к темному переулку. Полиция недалеко; он помнил каждое местоположение ближайших отделений, но раз жители пожаловались на шум — Кенни хотел бы в это поверить, — то у него есть лишние пару минут. Секретные входы или выходы, канализация, подвалы, ямы с наркоманами. Абсолютно каждую мелкую деталь Кенни помнил в совершенстве, держа себя в сознании. Он провалился; провалился и в мусорные мешки, зарываясь поглубже в надежде спрятаться. Первозадача — скрыться от полиции. Его мысли очистились от проблемы в виде Баттерса. Главное ему выжить, а все остальное он решит позже.