Respect my fucking authority!

Несколько тысяч человек каждодневно умирали. Кто в агонии, кто по случайности, даже не поняв произошедшего, кто от старости. А родители Кенни Маккормика умерли, скорее, слишком неожиданно, и даже не бросив маленьких детей на плечи старшего, постоянно уставшего брата, у которого мешки под глазами были больше фиолетовых, уходящих в желтизну синяков на теле. В тот день шелестели деревья: зелени в Южном Парке всегда было много, но чистого воздуха — нет. Его район был пропитан какой-то невидимой мрачной аурой бедноты и ненависти, постоянным негативным спектром, какой вместо млечного пути оставлял краски на белом небе. Кенни Маккормик был большим фантазером подросткового возраста, улыбающимся светло и радостно, несмотря на происходящее в его доме. В приподнятом настроении он вприпрыжку возвращался домой, крепко держа темный коричневый рюкзак с торчащими нитками и широкими, не очень плотными заплатками из ситца. Из-за дешевой ткани рюкзак часто рвался, и пьяная мать редко находила время помочь привести его в божеский вид. Лишних денег не имелось, потому Кенни, подрабатывающий разноской школьных газет или раздачей листовок, купил ткань, нитки и иголки. Залатывал его он часто; чаще, чем ел на обед что-то кроме картошки. И потому его худощавые пальцы были замотаны в грязные тонкие бинты или запылившиеся пластыри — не обладал он аккуратностью рук, протыкая подушечки пальцев иголками и, когда готовил, в лучшем случае неглубоко резал шероховатую ладонь. Как только Карэн немного подросла, помимо ударов она получила и удивительную скорость развития. Девочка, достигнув полных двенадцати лет, забирала из рук брата иглы и нитки, ножи и сковородки, взяв на себя уборку целой комнаты и готовку еды. Кенни не нашел, чего предложить ей взамен, чувствуя себя как одновременно благодарным, так и виноватым за неумение создать для младшей сестры подходящие условия. Единственное, что он умел — оберегать. И делал то в совершенстве, либо принимая на себя удары дома, либо отдавая их в ответ, когда видел школьные издевательства над Карэн. И они двое были в их семье самые сближенные, улыбающиеся и веселые; старший брат же как-то отдалился то ли в силу возраста, то ли из-за флегматичного характера. Ему нечего было делать с двумя подростками, он сидел в своей компании, травил редкие, но меткие шутки, курил, пил, продавал семейную продукцию. Однажды их дела пошли в гору, но в тот же день появилась ферма Порядочности, захватившая рынок большей части кокаина и марихуаны; копейки, получаемые родителями и братом, исчезли. Для Кенни не было страшно, ощутив мимолетную нормальную жизнь, вновь вернуться к обыденному устрою жизни. Вопреки его эмоциональное состояние одолевала тревога: родители, чья карьера не сложилась, стали яростными и неконтролируемыми. Они все чаще срывались друг на друга; отец, помнилось Кенни, пришел домой с несколькими царапинами на щеке и ссадиной под ребрами — точно с кем-то подрался. Дрался он, как закономерно, после этого с маленькими детьми и женой, скаля зубы подобно оборвашке-гиене, выгнанной из стаи. А что же было дальше? Кенни не помнил — видел. Видел, как к ним часто стучались в дом незнакомые люди в черных одеяниях, все дотошно одетые с иголочки, высокие и сильные, но с той же аурой, что пропитан весь этот район Южного Парка. Приходили они раз, два, три и еще много-много, Кенни не запомнил их лиц, кроме, разве что, одного. Это было перед самым ужасающим зрелищем в его жизни. Он проходил мимо черного лимузина, случайно бросая взгляд в лобовое стекло. Там, между кресел, смотрела на него высокая женщина. Да и хорошо, если бы просто смотрела: взгляд у нее был такой, какой Кенни за всю коротенькую жизнь не видел. Глаза темные, непроглядные, и в них не было ни блеска, ни радости, но и назвать их пустыми он не смог. Где-то глубоко в них Кенни заметил саму смерть и готов был поклясться, что когда они встретились взглядами, что-то холодное провело по его затылку. Он остолбенел и, как только машина тронулась с места, начал задыхаться, позабыв совсем, как людям нужно дышать. Съежившееся тело будто бы не хотело идти в дом, но внутреннее предчувствие Кенни говорило, что нельзя убегать прямо сейчас. За приоткрытой дверью никого не было. И на зов никто не отвечал. Несвойственная тишина этому дому насторожила Кенни, у него затряслись ноги и с трудом удалось проглотить комок в горле. По скрипучей лестнице он поднялся на второй этаж, сразу же взглянув в комнату Карэн. Маленькая девочка укуталась в оборванный грязный плед и, услышав шаги позади, закричала изо всех сил: — Не подходите! Нет-нет-нет! Умоляю! Но Кенни не отступил: подбежал к младшей сестре, сильно прижимая к себе и приговаривая, что все будет хорошо. Он не понимал, от чего его маленькая и отважная Карэн так сильно плакала, пока взгляд не упал на ее тело. Из всех чувств, какие бы Кенни мог испытать в момент, когда увидел подранное платье, разорванное нижнее белье и кровь, стекающую по бледному бедру, — испытал диапазон в отчаянии. Он упал на ее колени, крепко держа за худые руки, и бесшумно заплакал, прося прощения за все, о чем только мог. На лице Карэн не читалось ничего, у нее не было ни радости, ни печали — все сразу пропало, стоило ей осознать, что появился Кенни. И сколько бы он ее не звал, она не отвечала; у них лились прозрачные слезы по щекам. Взгляд Кенни то рассматривал лицо Карэн, то вновь падал вниз, тут же поднимаясь обратно. Его подбородок поджался, губы задрожали. Вкус дегтя, металлической крови на укушенном языке и горечь, горечь, горечь… Лишь через полчаса Кенни нашел в себе силы встать, направившись в комнату родителей. И увиденное его шокировало, но не сильнее, чем вид маленькой девочки: родители лежали на полу в поломанных позах, почти что кровь пропитывала ковер, а в самом темном углу сидел Кевин, держась руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом с ним упавший деревянный стул, плоскогубцы, ремни и… Что-то еще, на что у Кенни не хватило сил взглянуть. Он маленькими шагами, еще не осознав, подошел к брату и сел на корточки. На голос не отвечали — ударил по щеке — безрезультатно. — Ты был здесь все это время? — с раздражением, надломлено. — Да, б-был, — запнулся с ответом парень. Кенни сжал кулак, вся его злоба конвертировалась в силу, вены вздулись, и он ударил брата по лицу, яростно выкрикивая: «Мразь! Почему ты не уберег Карэн?! Почему, почему, почему?!» Ничто не могло остановить потерявшего рассудок Кенни в тот момент, он выбил старшему брату зубы, пока два тела родителей лежали совсем рядом. Столь ослепленный своей одержимой любовью к сестре, он и не посмел подумать о чем-то другом. Старший брат прикрывал свое уже опухшее лицо руками, не в состоянии говорить, вздыхал и шипел, а перед Кенни сплошная пелена. И за пеленой он видел только то, как отлетали зубы; гниль из дыр, опускающуюся ниже братского локтя; заплаканные красные глаза. Под ними образовалась лужа, пахнущая отвратительнее, чем общественные туалеты; Кевин обмочился из-за страха и бессилия, а Кенни и не подумал бы остановиться, если бы не звонкий голос Карэн, утративший обычную веселость: — Брат… — Карэн? — испуганно ответил Кенни, оглянув окровавленные руки. — Что я… — Почему… — Что? Почему я так сделал?.. Карэн, Господи, прости- — Нет, — ее голос был твердым и ложно ровным. — Почему тебя не было рядом? — тон повысился, выдавая вместе с девичьим непониманием и обиду Карэн. — Ты же мой ангел-хранитель! Кенни! Почему тебя не было со мной, когда… — она расплакалась, приподнимая платье, — это сделали? Стены сужали и без того маленькую комнатку, давили со всех сторон, наседали на Кенни обшарпанными бетонными тоннами. У него кружилась голова, и на языке застыл металлический привкус яда, который он сглатывал. Тошнота. Он сморщился. Дышал, но задыхался, смотря в непроглядные глаза Карэн. В груди сдавленно орали кошки, скребя по стенкам будто сломанных ребер. Больно, когда впивались когтями, разрывая на две части. Видеть девочку не было никаких сил. Кенни согнулся, упав на колени. Его голова ударилась о холодный пол. Длинные ресницы слиплись от выступившего пота на лице, глаза горели сильнее, чем гудела голова. От чего-то заложило уши, издалека слышалось полумертвое кряхтение старшего брата, потянувшего вверх руку. На него никто не обратил внимание и не помог. Все еще тошнило. Окровавленные руки Кенни задрожали, он зажал рот, сдерживая выходящий гнилой воздух. Он был уверен, что у него внутри что-то теплится чернее вантаблэка, и оно живое, умеющее разговаривать. Это нечто щекотало мозг, залезая в голову, оставляя плод. Паразит. Кенни вырвало. Из его глаз потекли слезы сожаления. Он не осознал того, что наделал с братом, но понимал степень желания умереть прямо сейчас и никогда не воскресать. Ему казалось, что эту ситуацию никак нельзя ни обернуть вспять, ни исправить. Что же делать? Его горячие глаза приоткрылись, он все еще наблюдал за нечитаемым и пустым лицом Карэн, кукольным и безжизненным. Они оба были безвольными заложниками своих родителей, бедности; в целом, всех тех обстоятельств, которые грузами давили на плечи. Точно так же, как и стены. И потолок. Кенни казалось, что если он прямо сейчас выгнется, привстанет, то обязательно ударится затылком. Ему не хотелось подниматься. Губы засохли, по горлу скребла спасительная слюна. Очень хотелось пить, но больше Кенни хотел проснуться. Открыть глаза, быстро подскочить с постели и закричать, позже осознав, что все увиденное всего лишь страшный сон его извращенной психики. Его рука ущипнула за предплечье, потом за лицо, ударила пощечиной и… Ничего не происходило. Кенни не был уверен, что ощущал боль, но он точно не мог проснуться. Из приоткрытых губ вырвался рваный выдох. Скрежет зубов, обрывистое дыхание, повышенная температура — Кенни чувствовал себя хуже, чем в первый раз, когда заболел. И что ужаснее, он не понимал, куда ему двигаться дальше. Более нельзя оставаться в этом доме, но ни денег, ни места жительства не было. Кенни был беден. Он приподнял голову, щурясь и размышляя. Попросить ли помощи у Крейга? Встретиться ли с Картманом? У кого бы он ни попросил помощи — это обернется проблемами для друзей. У Кенни не было права пользоваться их добротой. Его кулаки сжались сильнее, и он ударил под себя, в деревянный пол, сдирая кожу на костяшках. Со скрипом двери в комнату ворвался слепящий желтый свет из коридора. С тяжелыми массивными шагами зашел тучный и неряшливый Картман, на тот момент выглядевший хуже любого живого человека. Сальные волосы, огромный вес, из-за которого он с трудом двигался, красная футболка с безвкусной надписью. И хоть Кенни в целом привык к внешности Картмана, тот взгляд ему не забыть. Его глаза были не теми, что темнее черного или не о пугающих. Они не дарили надежды, но ее не забирали; там было ничего. Безразличие. Безразличие не человека, который всю жизнь не придавал значения окружению, а безразличие того, кто однажды потерял надежду. Безысходность, отчаяние, потеря себя — Кенни давно замечал, что видел в этих глазах самого себя. Картман выглядел так, будто бы нуждался в помощи, и пришел сюда лишь из причины, что ноги сами привели в знакомое место. Кенни понял, насколько выглядел жалким со стороны, когда в отражении глаз увидел свое заплаканное и грязное лицо. И по случайности он уловил, как на секунду в том безразличии, пустоте и боли друга промелькнуло что-то странное, не описуемое его скудным словарным запасом. Эта эмоция… Шок? Страх? Или, скорее, ненависть. Картман вдруг закричал матом, ударил кулаком по стене и, вытянув шею, оглянул семью Маккормиков с ненавистью, способной затрясти весь маленький земной шар. Кенни сглотнул, вставая на дрожащих ногах. — Та черная машина… Ты тоже ее видел? — спросил Картман и получил медленный кивок. Картман прошел вперед, не оборачиваясь, и присел над Кевином, рукой щупая шею. Будто бы так, что смерть родителей его не волновала. Так, будто он смотрел на это каждый день. Повседневно, безразлично, слишком спокойно и странно. Кенни вдруг понял, что с приходом Картмана потолок вернулся на прежнее место. — Умер, — констатировал. Не услышав ничьей реакции, но увидев два отчаянных и потерянных взгляда, Картман продолжил, обратившись к Кенни: — Сейчас не лучшее время для вопросов. Впрочем, твои родители были теми еще говнюками, — он замолчал, подумав, что лицо отца Кенни выглядело отвратительным. — Ты, наверное, думаешь, что это сон, да? — горько усмехнулся. — Сегодня и правда отвратительный день. Забирай Карэн, вещи какие-то и выходи через задний двор. Встретимся. Собирался один Кенни. И можно было подумать, что он сохранял грани рассудка, соединяя их воедино, и осознанно совершал действия, но то было в корне не верно. В отличие от сестры, которая как в мантре стояла неподвижно и сжато, придерживая рваное платье в руках и старую игрушку коричневого медвежонка, Кенни просто выполнял привычные действия с пустой головой. Его движения в восприятии были замедленны не от того, что он не спешил, а от того, каким стал весь окружающий мир. Теперь все, что протекало рядом, казалось очень и очень медленным. Он сжимал челюсть, скрипя зубами, и ни одна мысль не посещала его голову. Когда они вышли на улицу и сели в черную и грязную машину, тронулись с места под громкое тарахтение старого мотора, Кенни ни проронил и слова, глупо уставившись в окно. За сменяющимися пейзажами он видел нечто иное, чем просто движение в одну сторону. Там, дальше, его ждала другая жизнь, куда более страшная, чем он представлял. Взяв пачку сигарет, он приоткрыл окно и закурил, вдыхая яд до дна легких, чтобы каждая молекула всосалась в орган и отравила. Кенни хотел поскорее умереть. В молчании они ехали достаточно долго, чтобы пересечь штат Колорадо, и Кенни стал клевать носом. Картман кинул на него взгляд, проверяя, все ли в порядке, и вернулся к дороге. Маленькая Карэн давно уже сопела, лежа на двух задний сиденьях. В полудреме Кенни все думал, что они не попрощались с Крейгом. Маленький росточек вины, просеявшийся из-за оставленного друга, разросся до кончиков волос. Кенни чувствовал, как прилегал шов одежды к его спине, как неудобная обувь колола мизинец малюсеньким камушком, случайно закатившимся через дырку в подошве, как распустившиеся нитки изнутри штанов щекотали ноги. Ему стало плохо, он поддался вперед. Снова одолевала тошнота, а крыша машины падала ниже и ниже. В белых глазах мелькали знакомые кадры. Та высокая женщина, подарившая странный холодящий взгляд, улыбалась шире, чем кто-либо. Уверенно, гадко. Ее лицо представляло превосходство над отбросами общества, в том числе и над глупым и бедным Кенни, потерявшим родителей и адекватность. Кто на самом деле тронул Карэн? Кто убил родителей? Действительно ли Кенни виноват, что довел брата до того состояния? Кенни несдержанно трясся на сиденье, веря в причастность женщины к произошедшему. И он все равно не мог отпустить мысль, что не было его вины — слишком долго шел домой, не уследил, не уберег, не предупредил. Сглупил. Последствия мыслей довели до первого припадка. Он заплакал и стал биться лбом об окно. Картман резко остановил машину и пытался одернуть друга. Неожиданно его силы не хватило: Кенни продолжал биться, не обращая внимания ни на возгласы, ни на угрозы, ни на сменяющуюся крепкую хватку на плечах, волосах, боках. На стекле появились трещины, в которые залились струи крови, как от дождя; разрозненная кожа Кенни продолжала кровоточить. Со лба стекало по лицу и смешивалось с горькими, бесшумными слезами. Ему было жаль из-за смерти родителей и Кевина. Несмотря на тяжелые взаимоотношения в семье он все равно их любил больше всего на свете. Они были его единственными членами семьи и, потеряв их, Кенни казалось, что он потерял и себя. — Я хочу умереть, — с глухим, сломанным голосом, трудно выбравшимся из гортани. Это было последним, что Кенни сказал после того инцидента.