Параллельные

Ева открывает глаза. Небо разрывают раскаты грома, и расползающаяся по нему тьма утренней грозы почти сводит на нет усилия готовящегося вот-вот взойти солнца. Еще слишком рано для того, чтобы вставать. В это время года Ева обычно просыпается с рассветом, но беглый взгляд в окно дает ей понять, что до него ещё около часа. Вот только она в любом случае уже не спит. Ева снова смотрит в окно. Моргает и щурится, напрягая глаза в темноте. Занавески на окнах зеленые. Довольно плотные, длиной прямо до самого пола. Предназначенные скрыть от глаз большую часть внешнего мира, сейчас они закрыты неплотно, оставляя посередине светлую полосу. Это была бы далеко не самая захватывающая или хотя бы просто интересная мысль, если бы не тот факт, что на окнах евиной спальни нет штор. Там висят деревянные жалюзи. Она точно это знает, потому что сама установила их! (Сломав при этом ноготь и заработав занозу, она все же заставила эту чёртову вещь заработать!) Ева закрывает глаза. Снова открывает их… - но все еще видит перед собой зеленые, явно не деревянные и не горизонтальные шторы. «Нико, - бормочет Ева хриплым после сна голосом, - когда ты…». Но вторая половина кровати холодна. Нико никогда не встает раньше, чем Ева. Он собирается гораздо быстрее и почти каждый день выходит из дома в то время, когда она наскоро завтракает. Нико всегда здесь, когда Ева просыпается. «Нико? – зовет Ева. Она откашливается и пытается снова. – Нико?». Дом отвечает ей тишиной, а небо – новым раскатом грома. Ева садится в кровати. Одеяло тотчас же сползает ей на колени, мягкое, словно шелк. Ева рассеянно поглаживает его, перебирая пальцами тонкую ткань. Она пытается сообразить, где сейчас может быть Нико. У него были какие-то планы на сегодня? Может, какая-нибудь школьная поездка? А, может, он… просто сбежал? Нет, уж точно нет. Мягкость роскошного пододеяльника успокаивает ее, пока она не осознает, что «роскошное» – это явно не то слово, которое она могла бы когда-нибудь применить для описания своего постельного белья в тонкую полоску. Ева смотрит вниз. Пододеяльник темно-розовый (глубокий цвет между красным и фиолетовым), из плотного хлопка. Оглянувшись через плечо, она обнаруживает этого же цвета наволочки и яркую горчично-желтую простыню, а еще дополнительные подушки. Вот теперь она окончательно просыпается! «Что за черт, - бормочет она, хаотично шаря руками по простыне, - и где, черт возьми…». Но это точно ее спальня. Та же комната, те же окна, двери и даже потолок. Правда, мебель здесь другая, и кровать, как вдруг понимает Ева, стоит в другом месте. От этой мысли ее начинает подташнивать – ощущение, возникающее, когда тебя долго крутят, а потом, резко остановив, направляют в какую-то случайную сторону. Ева говорит себе, что это не может быть правдой, что все это нереально. Это просто какая-то игра света или странный сон, или тяжелое похмелье. Прерывисто дыша, в состоянии начинающейся паники она встает с кровати, попадая пальцами ног в мягкий ковер. И выходит из спальни. В доме темно, но она все равно может увидеть отличия. Другой цвет стен, другая, более приятная мебель, нелепые светильники, которые Ева никогда бы не купила, но, рассматривая их, понимает, что они ей нравятся. Она идет к лестнице по коридору, украшенному цветами в вазах и растениями в горшках, красивыми картинами, фотографиями, гравюрами и антикварными вывесками на стенах – и вся эта мешанина из декора каким-то образом идеально сочетается. Если бы не абсолютно идентичная планировка, Ева была бы уверена, что находится в чужом доме. Она никогда не отличалась таким уровнем стиля, не говоря уже о стремлении украшать это чертово место. На полпути вниз по лестнице Ева замечает просачивающийся из-под кухонной двери свет. На мгновение ее охватывает страх, но она все же решается идти вперед. Ее рука дрожит, когда Ева поворачивает дверную ручку... Но на кухне никого нет. Также, как и в соседствующей с ней гостиной. А мягкий свет в обеих комнатах создает включенная рядом с кухонной стойкой лампа. Сбоку Ева видит блестящую футуристическую кофеварку, столь же дурацкую, сколь и шикарную. И, судя по таймеру на экране, она включится уже через 5 минут. Еве не нужно долго осматриваться, чтобы понять: с этими комнатами все также, как и с остальными. Это тот же самый дом, что был всегда – но в то же время другой. Вдруг она замечает, что на дальнем конце кухонной стойки что-то есть. Это записка: белый квадратный клочок бумаги, на котором что-то нацарапано при свете лампы. Ева делает неуверенные шаги в эту сторону.   Ева, если вдруг ты проснешься до моего возвращения – я на пробежке. Я настроила кофемашину так, чтобы ты могла выпить кофе, как встанешь. НЕ ПРИКАСАЙСЯ К ЭКРАНУ Да, потому что в итоге ты просто снова все сломаешь – и нет, я не буду снова ее чинить. (Конечно, я все починю) Люблю тебя x   Ева читает этот текст один раз. Затем второй. И еще примерно 5 раз. Это не почерк Нико. Ее живот тотчас же скручивается от угрожающей перехватить дыхание паники. Она прикасается рукой к шее, слегка впиваясь в неё ногтями. Черт возьми, да где же она?! Входная дверь щелкает. Раздаются звуки поворачивающегося ключа, открывающейся двери – и тихие шаги. В полной тишине Ева отчетливо слышит приглушенные басы какой-то играющей в наушниках вошедшего песни. Ее сердце колотится в груди. А потом… Потом… «Эй, доброе утро». В кухонном дверном проеме стоит вспотевшая, со светящейся кожей и завившимися волосами, окруженная ореолом утреннего света Вилланель. Она нежно улыбается. И делает шаг вперед. Ева делает шаг назад. И врезается в холодильник, впрочем, едва почувствовав этот удар спиной. Вилланель морщится. «Прости, не хотела тебя напугать, - негромко произносит она. - Я в душ».  Она бросает взгляд на кофеварку – и одаривает Еву довольной улыбкой.  «Кофе почти готов. Ты ничего не трогала! Очень тобой горжусь». И, подмигнув, она направляется наверх. Ева слышит, как она снимает кроссовки, кладя их в шкафчик под лестницей. Слышит, как поднимается по лестнице в спальню, чтобы попасть в ванную. Слышит, как наверху включается душ. Наконец Ева снова обретает способность дышать – спустя это показавшееся вечностью время. «Черт, - она пытается отдышаться, пока перед глазами пляшут черные точки, сопровождающиеся панической волной, - черт, черт!». Ева оглядывается, чтобы схватить что-нибудь, что можно будет использовать в качестве оружия: нож, сковородку, гребаную лопатку, да что угодно, просто хоть что-нибудь. И тут она замирает. На дверце холодильника висят всякие фотографии, открытки, магниты, списки, заметки и – детский рисунок с подписью «Зои Паргрейв». Паргрейв. Что это за дурацкая шутка… Но дальше… Перед ней кадры из фотобудки. Здесь столько всего, и – вот это. Там Ева - и Вилланель. На первом снимке они счастливо и широко улыбаются. На следующем Вилланель корчит глупую рожу, растягивая руками евины щеки, чтобы сделать ее похожей на надутую рыбу. Дальше Вилланель, смеясь, отражает атаку пытающейся нанести ей шуточный удар Евы. И на последнем фото… Там… Их губы в паре сантиметров от соприкосновения, глаза закрыты, а лица все еще морщатся от смеха. Боже, это так интимно! Все эти фото такие домашние, буквально кричащие об их близости. Но это еще не все. Есть фото, где они на свадьбе или что-то в этом роде. Их любящие взгляды направлены не в камеру, а на что-то за кадром, что бы там ни было. На Вилланель ярко-красное платье с высоким горлом, а Ева в светло-зеленой, кажется, шелковой блузке. Вилланель обнимает ее за плечи, а Ева прижимается к ней, и видно, как комфортно и безопасно она себя чувствует. И еще одна фотография, на которой одна Вилланель. Или, по крайней мере, на первый взгляд кажется, что она там одна, в зимней одежде, шапочке с помпонами и все такое. Но на заднем плане Ева замечает ещё одну фигуру с заведенной назад рукой. Ей требуется секунда, чтобы понять, что это Елена! Елена с ее работы, которая, кажется, была целую жизнь назад! Елена держит в руке снежок, широко улыбаясь и явно готовясь бросить его в такую же улыбающуюся Вилланель. Ева зажимает рот рукой, чтобы сдержать полувсхлип - полувскрик, когда натыкается на фото рядом с детским рисунком... Это Билл собственной персоной, это его розовые щеки и редеющие волосы! На руках он держит ребенка лет пяти, который тянется к смеющейся рядом с ним Вилланель. Ева стоит по другую сторону от Билла, держа его под руку и рассеянно поглядывая на ребенка. Очевидно, этот милый кадр относился к числу неудавшихся, но Ева понимает, почему его сохранили. Боже, Билл… А рисунок, должно быть, его дочери. Эта маленькая девочка на картинке, видимо, и есть Зои. Ева едва сдерживается, чтобы не разрыдаться, видя на ее картинке три странных, похожих на вытянутые дождевые капли фигуры. У одной из них из головы идут три волнистых линии, у другой – две прямые желтого цвета, а у третьей (маленькой) - темно-коричневые полоски, судя по всему, являющиеся косичками. Они втроем стоят под радугой и солнцем – что, честно говоря, вполне типично для детского рисунка, но, боже, это все такое настоящее, такое реальное, что у Евы начинает болеть грудь, щипать глаза и... На маленьком полароидном селфи, спрятанном за меню китайского ресторана на вынос, она видит себя с Вилланель: они обе с обнаженными плечами целуются, улыбаясь друг другу… Душ наверху выключается. «Ева?». Доносится голос Вилланель. «Эм… - Ева вздрагивает, не в силах оторвать взгляд от представленной на дверце холодильника жизни. – Я… Да?». «Ты поднимешься?». По евиным щекам текут горячие слезы. «Да, через минутку». «Хорошо, - весело и с нежностью кричит в ответ Вилланель. – Может, возьмем кофе наверх? Тогда можно будет еще минут 20 пообниматься, прежде чем сработает твой будильник. Если ты поспешишь».  Ева зажмуривает глаза их изо всех сил, пока не становится больно. Когда она снова открывает глаза – кухни больше нет.