Beyond The Suicide

Джин бросает в рот пару пилюль, делает неаккуратный глоток из прозрачного стакана, ставит его на тумбочку и наблюдает за тем, как пара струек стекает вниз и оставляет мокрое пятно на глянцевой поверхности. Сегодня ему снился очередной странный сон. Сон, в котором Хосок наглотался таблеток, и его не смогли откачать. Подумать только — Хоби, этот извечный источник позитива, этот никогда не унывающий комочек счастья, лечился от депрессии… Приснится же такое… Но Джин уже давно привык к подобным снам. Снам, в которых кто-то умирает. Они снятся ему каждую чёртову ночь. Яркие, красочные, подробные. Жаль только, что трагичные. Он бы рассказал об этих снах своим друзьям, но с тех пор, как все они разъехались, Джин не видел никого. Он дико скучает по каждому. Скучает по рассудительности Намджуна, по улыбке Хосока, по нестандартности Тэхёна, по ворчанию Юнги, по пьяным вечерам Чимина, и даже по бесконечным выходкам этого несносного Эвилмакнэ. Ему хочется провести с ними хотя бы один весёлый день, но вместо этого ему приходится просыпаться от кошмаров каждую долгую ночь. Джин забыл, когда в последний раз слышал свой голос. Он помнит только, как звучат его собственные крики. Можно ли остаться в здравом уме, наблюдая за тем, как твои друзья разом гибнут все вместе, а ты ничего не можешь сделать, и лишь беспомощно смотришь на то, как они умирают? Джин устало поворачивается на спину, закидывает руки за голову и безучастно смотрит в белый потолок. Интересно, как отреагировал бы Юнги, услышав, что во сне Сокджина он сгорел заживо? Джин знает, что Юнги всегда нравилось наблюдать за огнём. Пламя было его страстью, его стихией, его музой. Он и сам словно горел на работе, в дружбе, в любви, в увлечениях… И это было прекрасно. В отличие от Чимина, который больше предпочитал водную стихию. И это тоже было прекрасно. Однажды Джину даже приснилось, что Чимин утонул. Вода была неестественно красной, словно в неё было добавлено что-то. Нечто такое, отчего окрас становится неприятным. Интересно, если бы Чимин оказался рядом с Юнги в том сне, он помог бы ему затушить этот пожар? Джин ведь отчётливо помнит, как пытался сломать во сне эту грёбаную дверь, как вызвал пожарных и карету «скорой», как их режущие слух сирены неумолимо приближались, а он всё ломился, ломился, ломился… Интересно, как отреагировал бы на эти разговоры Чонгук? Наверняка подстебал бы, как делал это бесчисленное количество раз. Этот мелкий дьяволёнок Макнэ, который слишком сильно любит жить. Джин закрывает опухшие веки.

В тот день он опоздал всего на пару минут.

Пару минут, подаривших ему жизнь, и отнявших её у друзей.

Джин не любил опаздывать, и никогда ничего не терял, но именно в тот день он проспал, плюс ко всему забыл забрать сумку из номера. Когда, чертыхаясь, побежал обратно в гостиницу, то ещё не знал, что больше никогда не будет счастлив. Счастлив как прежде. И что больше никогда не услышит этого дружного смеха, который сопровождал его до самых дверей и обратно. Джин никогда не найдёт ответа на вопрос, почему Чонгук в тот раз отправился за ним. Видимо, потому что слишком любил жить. И видимо поэтому он умирал тяжелее и дольше всех. Намджун смеётся, слушая очередную шутку Ви. Они сидят сзади — Джун, как обычно, у окна. Сокджин не видит Тэхёна, и лишь интуитивно понимает, что он рядом с Джуном. И очень даже вероятно, что это именно его рука сейчас лежит на плече Намджуна. Чимин дурачится, показывая язык, затем открывает бутылку воды, делает пару глотков и неуклюже обливается. Видимо, тоже услышал, как шутит Тэхён. Таким Джин его и запомнил — улыбающегося, с закрытыми глазами. Залитого пожарной пеной. В луже, окрашенной неестественно-неприятным цветом, словно туда налили что-то красное. И Джин знает, что это такое, но всеми силами пытается не впускать в мысли это слово. Он никогда не смирится со случившимся. Никогда не примет тот факт, что его друзей больше нет. Он готов раз за разом придумывать новые миры, в которых все они живы и счастливы. Хосоку повезло больше остальных — если, конечно, это вообще можно назвать везением. Наверное, он даже не понял, что произошло. Он ушел от них слишком легко. Не открывая глаз, Джин начинает стучать пальцами по тумбочке. Джин ненавидит оставаться в тишине. Потому что только в тишине он отчётливей всего слышит, как трескается череп его лучшего друга, как хрустит и ломается позвоночник, как разбивается лобовое, как звенит падающее на асфальт стекло, как скрипит капот машины, как отвратительно скережещет металл… В комнате Джина много свежесрезанных цветов. Потому что без них он круглосуточно ощущает удушающий запах горящей плоти. Это мерзкое, вызывающее волнообразные приступы рвоты зловоние. Юнги всегда нравились «тёплые», горьковатые запахи. Кто бы мог подумать, что от него может пахнуть бензином и горелой плотью? Почувствовав внезапный приступ тошноты, Джин поворачивается набок, свешивается с кровати и блюёт прямо на пол. Ему плохо, внутренности словно наматываются на металлический винт, смещаются и отрываются со своих мест. Он корчится, поджимает под себя ноги, и трясётся в очередном истерическом припадке. Сколько ещё раз ему предстоит пережить этот чудовищный момент? Сколько раз в сознании произойдёт это ужасное столкновение? Сколько ночей он проведёт в кошмарах, раз за разом просыпаясь от пережитого однажды? И почему остаться в живых довелось только ему одному? Вопрос, который навсегда останется без ответа. Джин кричит в подушку и бьёт по ней кулаками. Почему именно он? Почему он не оказался на месте Чонгука, которого задело взрывной волной, а его самого — нет? Они ведь шли вместе, а потом Чон вдруг рванул вперёд, к машине. Между ними было каких-нибудь десять шагов, но осколки ранили только его, а до Джина не долетело ни стёклышка… Джин хотел бы забыть, как беспомощно наблюдал за тем, как большой бензовоз, вдруг потеряв управление, на большой скорости вылетел с дороги и врезался в их минивэн. Хотел бы забыть, как быстро приехавшие пожарные тщетно пытаются потушить пожар. Хотел бы забыть два лежащих на асфальте тела. Юнги горел, а Чимин лежал в какой-то луже, и это было бы даже забавно, если бы не было настолько трагично… Мечтал бы забыть, как из поднимаемого минивэна вдруг выпало изуродованное тело Тэхёна. Мечтал бы развидеть пробитую обгорелую голову Намджуна. И наконец, желал бы забыть, как держал на своих руках истекающего кровью, умирающего Чонгука, как умолял его не закрывать глаза, желал бы расслышать, как тот сказал последние в своей жизни слова, желал бы, желал бы, желал… Но вместо этого ему досталось самое страшное. Жить. Жить и в мельчайших деталях помнить всё произошедшее. И Джин живёт, потихоньку сходя с ума, но даже не подозревает, что свихнулся уже давно и окончательно. Не подозревает, что находится в закрытой палате психиатрической больницы. Не осознаёт, что живёт в им самим придуманном мирке, в котором все друзья живы, просто по каким-то причинам разъехались. Каждый вечер перед сном Джин придумывает очередную красивую сказку, в которой каждый из них жив и счастлив. Только почему-то даже в этой сказке никто из друзей не остаётся в живых. Каждый раз они добровольно умирают друг за другом, снова и снова оставляя его одного. За исключением разве что Чонгука, который — как Джин уверен — покинул этот мир не по собственному желанию. И каждое новое утро Джин свято верит, что именно сегодня это недоразумение закончится, что всё пережитое окажется всего лишь одним долгим тяжёлым душным сном, после которого хочется принять душ и выпить чашку кофе, чтобы всё встало на свои места.

Но этого не произойдёт

.

Уже никогда.