Черное солнышко

— Какая это по счету сигарета, Юра? — Костя поджимает губы, стараясь сдерживать дрожь пальцев изо всех сил — Хотя бы поешь, ты уже неделю из дома не выходил.       Юра в ответ молчит и делает новую затяжку, смотря прямо в сухие, потухшие светло-карие глаза. Словно специально хочет побольнее сделать, хотя даже не подозревает, что Костя мучается вместе с ним. А своими черными глазами смотрит в самую душу, ворошит все внутри, будто кочергой. И та боль, когда обдираешь о камни руки в кровь, с этой, моральной, и рядом не стоит. — Все будет хорошо, я уверен, — врет Костя, и Юра в ответ лишь усмехается почти ядовито — Ты мечтал стать большим городом, и твоя мечта сбылась. Ты столько всего добился за последний век. — А смысл в этом был, Катюш? — севшим голосом спрашивает Юра, вроде как даже улыбаясь, и от этой улыбки у Кости внутри будто трещины расползаются по ребрам — Добился многого, а теперь разгребаю последствия этого успеха, едва не выблевывая легкие. А через пару сотен лет помру мучительной смертью.       И делает новую затяжку, смахивая пепел прямо на посеревший от пыли подоконник. И Костя чувствует, как ребра все-таки ломаются, и сердце, оторвавшись от аорты, падает куда-то вниз и разбивается о почерневший от времени и этого треклятого пепла линолеум. Он даже не чувствует, как от слез разъедает веки, осознает лишь тогда, когда Юра стремительно меняется в лице. Откладывает сигарету в пепельницу и растерянным взглядом мечется по Костиному лицу, сжав бледные губы в тонкую полоску.       Костя сам от себя не ожидал, всегда думал, что боль – это не его стезя. Он ее с детства чувствует приглушенно, вполсилы, но на эмоции это явно не распространяется. Мозг сгорает и быстро тлеет, оставляя после себя лишь одну мысль – спасти, уберечь, защитить. Любыми способами, любыми действиями, любой ценой, и плевать на последствия. Заставить жить, а не существовать, нравится это Юре, или нет. Костя делает рывок вперед, заставив Юру вздрогнуть, и открывает самый крайний верхний ящик, прекрасно зная, где Челябинск хранит свои самоубийственные заначки. С особым остервенением дрожащими до страха руками вытаскивает начатый блок сигарет, в котором отсутствует лишь две пачки, и находит в глубине початую бутылку водки неизвестно какого года. Плевать, абсолютно плевать.       У Кости движения рваные и неуклюжие, нервные, как у параноика, и Юра просто не решается помешать. А Костя сам не понимает, что делает, контроль над собственным телом отсутствует абсолютно. Он вытаскивает из целлофана все восемь пачек и сбрасывает их в раковину, после чего щедро поливает водкой. Себе оставляет лишь пару глотков и допивает прямо из горла. О бутылке не заботится, отбрасывает на столешницу и тянется к спичкам у плиты. — На себя плевать, на меня плевать. Ничего страшного, — шепчет Костя будто в бреду и бросает несколько горящих спичек в раковину. Огонь тут же вспыхивает, опаляя кончики пальцев, и Костя смотрит строго на него — А теперь про Аню подумай. Ты ведь так ее любишь, думаешь, не больно ей будет? Юра, у тебя дети, в конце концов, которые в тебе души не чают. Сережа уже не знает, что с тобой делать, ты же даже на звонки не отвечаешь! — Костя, — зовет Юра шепотом, и Костя оборачивается, а слезы с ресниц все-таки срываются — Кость. Не плевать. На себя – да, но не на вас. — Юра, пожалуйста, — Костя умоляет, не стесняясь, на колени встанет, если понадобится. Хватает Юру за руки и прижимает к своей груди — Пожалуйста.       Юра кивает в ответ, сжимая Костины почему-то холодные пальцы, и упирается лбом в широкое, но из-за дрожи кажущееся хрупким плечо. А на заднем фоне только сигареты тихо потрескивают, и запах такой противный, что дышать вовсе не хочется. Но Юра сейчас дышит Костиным одеколоном. Он сам в себе не уверен – сможет ли хоть что-то сделать, будет ли все так хорошо, как уже в тысячный раз обещает Костя. Но Юра уверен лишь в одном – он постарается. Может и не ради самого себя, но ради Анечки, ради детей и ради Кости, слезы которого оказались больнее, чем осознание скорой смерти.