клубы и триггеры

Шото — Зацени! — Пинки почти садится на шпагат. — Это зовется «Принцесса Диана». Смотря на интимный пирсинг, в принципе отпал вопрос, куда она пропала на добрые три месяца. Бунтарь за её спиной непринужденно с кем-то болтает о дырке в стене в левом крыле клуба и о шибари зале на уровень ниже. Шото остро ощущает, что скучает по Шинсо с его нравоучительным ехидным тоном и мешками под глазами, в которых мог бы поместиться без малого весь бар клуба. — Тебе идет, — с вежливой улыбкой произносит Тодороки и отдает Пинки её «Секс на пляже». Она сияет, словно фея грез (не иронично, Пинки всегда вся в блестках, которые каким-то чудом не осыпаются к концу ее веселого вечера с Бунтарем). — Ты просто душка, Тодороки! — нараспев тянет девушка, извлекая из лифчика деньги. На стол ложится купюра и Пинки, повиснув на массивном биципце Бунтаря уходит куда-то к диванам и «щенячей возне». Может после окончания универа в гинекологию пойти? Или урологию? Шото серьезно думает, что за год работы в секс-клубе перевидал вагин и членов больше, чем на практике у пациентов. В клубе неожиданно много народу для среды, но Тойя (то есть Даби) утверждает, что среда — это маленькая пятница, в таком восхитительном наплыве посетителей нет ничего удивительного. Вообще, идея братца открыть «Индиго» может и казалась по началу безумной, но в конечном счете окупила даже самые невообразимые фантазии. Людям нужно было место где они смогут сбросить напряжение, что-то аморальное, без обязательств, но с должным уровнем доверия и контроля. И Даби дал им это. То есть секс-клуб. Вместо имен браслет с дурацкой кличкой, что выдают на входе, полная анонимность, только вноси должной взнос за это… На диване громко вскрикивает Уравити, а Динамит под ней зло рычит и подаётся бёдрами навстречу. На какое-то мгновение Шото пересекается с ним взглядом. В неоновых лучах светомузыки, кажется, что рубиновые глаза прожигают в Тодороки дырку. * Тойя (Даби, ну же) и Хитоши считали, что это какая-то извращенная и ублюдочная по своей концепции форма флирта. Тодороки искренне считал, что это явно что-то другое, потому что… Ну кто так флиртует? Динамит не был проблемой. Динамит был бомбой замедленного действия (очень смешно), которая разрушала мозг Шото до основания стоило блондинистой макушке появиться в поле зрения. Благо, это случалось под конец месяца и всего считанные разы, но за год работы Тодороки искренне хватило. Окей… он словил краш на парня, который трахался исключительно в поле его видимости каждый чертов конец месяца. Иногда, возникало абсолютно идиотское чувство соперничества и зависти к девушкам и парням, с которыми Динамит был. С кем целовался, кого кусал, под кем прогибался соблазнительно в пояснице. Иногда, протирая стакан или разливая выпивку Шото представлял на месте всех этих многочисленных партнеров себя. * — Колу с виски, — привычно хрипит его бомба замедленного действия, а потом судорожно выдыхает какое-то матерное слово, которое из-за шума голосов и музыки толком не разобрать. Его новый партнер судя по всему входит слишком резко и берет слишком быстрый темп. Тодороки знает, что Динамит любит медленно, размеренно. Слишком долго наблюдал за ним… Парень сзади выкручивает Динамиту соски и тот сладко стонет, прогибаясь в спине почти до хруста. Шото решительно не понимает почему все это надо делать у барной стойки, но… Динамит не впервые на ней трахается, так что… кого это ебет? (как иронично) На нем обтягивающий сдвинутый чуть на бок кроп топ и ошейник, на нем штаны, которые и штанами не назовешь из-за абсолютно блядской прорези сзади, которая открывает доступ к подкаченным ягодицам. Динамит издает какой-то абсолютно порнушный звук и утыкается лбом в деревянную стойку бара. Тодороки думает, что хочет потрогать эти светлые волосы и точно был бы рад прикоснуться пальцами к этому сочному румянцу на щеках. Он находит колу с третьей попытки, щедро наливая её на дно стакана вместе с виски. Динамит хмурит светлые брови… Морщины у него явно появятся раньше, чем у сверстников. И эта мысль кажется такой откровенной и личной, что становится немного неловко. Даже более неловко, чем от звука шлепков кожи о кожу. Рубиновые глаза вновь смотрят на Шото. Улыбаться его бомба не умеет, только скалится и показывает зубы. — Хули встал, Двумордый? Поднеси к губа-ах… — он вскрикивает, когда его партнер меняет угол проникновения и одобрительно треплет по светлым волосам. Шото бы послать его. Да не хочется. Он послушно подносит напиток к чужим губам и наблюдает, как жадно его глупая иррациональная влюбленность пьет самый дряной коктейль сделанный на нервяке в этом баре. * У него глаза подведены черным жирным карандашом. Профессионально в принципе, чем-то подиумным, типа той же Chanel, чем-то из серии блесток Пинки. Карандаш на глазах Динамита упорно не течет ни к концу его интенсивного вечера, ни от духоты в клубе. Кондей сдох два дня назад, Даби упорно терроризировал своими звонками компанию, устанавливающую им кондиционер. Не то чтобы он добивается от них какой-то реакции. — У тебя день говно или руки из жопы? — деликатно, словно молот интересуется Динамит неотрывно следя за нервозными движениями Шото. — Виски с колой прям вверх ублюдства за сегодня, Половинчатый ты мудила. — Деликатный намек, что за выпивку ты платить не будешь? — Тодороки отводит взгляд и старается дышать носом и не краснеть, хотя в темноте клуба это и не видно. — Это намек, чтобы ты прекратил вести себя, как трухло, — припечатывает его краш длиною в год и хрустит затекшей шеей. Его не фигурально ловят за руку и Шото даже не знает, хочет ли отпираться и говорить, мол, ничего не знаю и не понял. Даби хотя и твердит, что у него потрясный дар прикидываться тумбой, когда дело доходит до сложных человеческих отношений, сейчас прикидываться не хочется. Хочется забиться в угол. Или наконец выдать, мол, ты мне нравишься. Не уверен, что хочу с тобой переспать вот прямо вот сейчас. Но точно не против сводить на свидание, если ты свободен, то в среду в восемь, у Национальной Токийской галереи, сойдет? Вместо этого, его тупой и неловкий рот произносит кое-что невероятно глупое. — У меня травма, поэтому я нервный, — все это подается голосом полудохлой воблы и есть слабая надежда, на то, что Динамит его не расслышит. Но это же Динамит и это вторник, поэтому у Шото нихрена не идет по плану и Вселенная его крупно так ебет и в рот и в зад. — Поговорим позже, мистер-у-меня-травма, — язвительно изрекает его краш, скаля зубы в знакомом, как у Даби оскале. На деревянный стол ложится смятая купюра. * Шинсо смотрит на него взглядом «ты все проебал» и с этим взглядом не хочется спорить. На нем зеленая хирургичка залитая чьей-то кровью и околоплодными водами, он только вышел с очередных родов и сейчас неспешно докуривает вторую сигарету у лестницы больницы. — Твой брат прав, — выдыхает он, провожая взглядом прямую спину Айзавы из педиатрии. — Ты безнадежен. Айзава исчезает в двери входа «строго для сотрудников», а Хитоши выпускает струйку сизого дыма через нос. Шото гоняет во рту опостылевшую «Никоретте» и раздумывает, а не перейти ли ему вновь на сигареты? Хотя бы на слабые электронки? Он обещал бросить все это дело Фуюми, еще прошлой зимой, но стресс, практика, нервная работа и учеба сделали обратное и процесс несколько затянулся. Спасает только пассивное курение в компании Шинсо и привычная никотиновая жвачка. — Пригласи его на свидание, — устало произносит он, туша бычок о край железной урны. — Как есть. Он все равно все понял и будет тебя просто изводить единственным доступным способом. Ну… Тодороки прикидывает, что у него в принципе есть аж целый месяц, чтобы придумать, как сгладить свой идиотский ляп. * Вселенная его не любит. Явно. Жестко насмехается, словно говоря, не дам я тебе месяца и не дам передышки. На практике в травматологическом отделении он видит до боли знакомые рубиновые глаза. Девчонка в тобоке трет глаза маленькими кулачками, а на кушетке навзрыд плачет пацан, чье запястье сильно распухло и выглядит совсем не так, как должно выглядеть запястье семилетнего ребенка. Динамит изумленно, всего на одно жалкое мгновение вскидывает бровь вверх, а потом возвращает себе привычно недовольное выражение лица. Вселенная его не любит, убеждается Шото Тодороки, закрывая за собой дверь приемной. \\\ Бакуго. Куратор по контролю гнева советует считать до десяти или читать стихи, или найти такое дело, которое поможет сбросить стресс и нервы, заодно и поможет не сорваться с кулаками на ближнего своего. Ебал Кацуки в рот эту психотерапию со стихами и счетом, но дело, которое расслабляет и помогает ему сбросить лишние злобу и напряжение, он находит в старом даоджанге и в клубе «Индиго». Даоджанг встречает его глупыми лопоухими личинками, которых приятно учить ушу, тхэквондо и джиу-джитсу (в конечном счете, борьба всегда была его стязей. Вернее, боевые искусства и самобичевание). А что до «Индиго»… ноль ответственности от которой он устраивает забег на дистанцию длиною в жизнь и максимум удовольствия, потому что расслабление Бакуго чувствует только от борьбы и секса (в идеале оба сочетания, но об этом ебнутом кинке позже). Он заполняет анкету на сайте и клянет бога, в которого не верит, что это слишком блять ебануто и сложно, эта ебучая гора справок для того, чтобы получить возможность ебаться во всех позах не фигурально в клубе посреди Токио. Но вот он здесь, с тупым браслетом и не менее идиотской кличкой на нем. Уебище сзади прижимается стояком к его заднице, короткая игра в борьбу и Кацуки впервые оказывается поверженным в игровой потасовке, но в выигрыше, потому что стоит у него на ебучего мудилу так, что орехи можно колоть. Секс без обязательств становится его криптонитом. А потом криптонит приобретает равнодушный взгляд разноцветных глаз, красиво очерченный маленький рот, цветной сплит и шрам на левой стороне симпатичного еблета. Его криптонит не секс. Его криптонит — бармен с эмоциональным диапазоном замороженной воблы. И конечно же в голове Кацуки рождается самый больной и самый плохой план по флирту и соблазнению на планете Земля. Надежный сука, как швейцарские часы, не приебешься! Он подставляется под каждого второго, стабильно где-то напротив чертового бара, стонет громче, чтобы взгляд гетерохромных зенок периодически останавливался на нем. И судя по дрожащим рукам этого отмороженного Половинчатого чуда, план нахуй работает. Только Бакуго как-то запоздало не берет в расчет, что Двумордый мудила умеет прятаться и бегать от проблем побыстрее его самого и что социальные взаимодействия для него ровно такой же триггер. Это же уржаться можно, мальчик со сложным пониманием концепции человеческого социума пашет посреди клуба грешников. Бакуго от чего-то не смешно. * Он думает, что в реальности, за порогом «Индиго» они не пересекутся, ведь Токио не сраная деревня его бабки и тут не каждая собака знает друг друга (Щекастая просто исключение, встретить ее в клубешнике с огромным дилдаком на перевес было тем еще сюрпризом). Так вот, Кацуки тащит от даоджанга ревущего Томо и насупленную Эри (чей отец где-то в этой больничке и крутится). Родители малышни вот-вот должны добраться до клиники, ну сука с кем не бывает, по опыту Бакуго небольшое растяжение еще никого не убило, а вот сопли и обида от того, что его на маты уронила щепка ростом с дюймовочку…да обидно бьет по самолюбию. Справедливости ради, Эри выучила и довела прием до совершенства, девчонку бы на соревнования… Дверь приемной широко открывается и на секунду, всего одну сраную секунду Кацуки ловит инсульт, инфаркт или что там блять с сердцем бывает. Оно позорно падает куда-то в район кишок, когда глаза видят… его. Бармена. Который нахуй не бармен, а медик. Вернее практикант медик, вернее…. Нахуй эту систему здравоохранения. Тодороки поднимается в личной иерархии по шкале «от влюбленности к триггеру и обратно» всего за секунду. Кулаки чешутся и хочется орать. Только орать и драться нельзя, потому что тут дети… Половинчатое трухло закрывает за собой дверь. * Карга всегда говорила, что из него нихрена путного не вырастет, а тетя говорила, что он станет извращенцем. По шкале от «одного» до «меня не ебет», Кацуки застревает на отметке «буква ю — похую» и пускает ситуацию на самотек, нервно докуривая сигарету у выхода из больницы. Обеспокоенная родня увозит Томо, Эри в припрыжку что-то щебеча уходит за своим батей куда-то наверх (судя по всему в детское отделение), Кацуки правда не эксперт в организации построения больниц. Он больше по даоджангам и клубам разного формата. Двумордый не заставляет себя ждать, выходит. Накинув на плечи куцую куртку поверх синей хирургички, стоит на расстоянии вытянутой руки и обваливает на него набор цифр. — Это че за хуйня? — Мой номер телефона, — так как будто это само собой разумеющееся выдает это чудо, моргая разноцветными зенками. — Если будут еще проблемы или что-то понадобит… — Это такой уебанский способ флирта? — Не более, чем твой, — и таким тоном только точки в предложениях расставлять. Кацуки хрипло смеется и отпускает злобу. Его личный криптонит неплохо с этим справляется. * У них короткая переписка, состоящая из оскорблений и социальной неловкости, которая весьма неожиданно заканчивается предложением пересечься у кого-нибудь дома и нормально все обсудить. Кацуки без зазрения совести вкидывает в чат адрес и готовит фирменный ужин (лапша с овощами, мясом и яйцом плюс пачка пива). Хватит на один разговор. Презервативы он благоразумно оставляет на прикроватной тумбе, отчего-то зная точно, сегодня не пригодится. Но из серии, ну, а вдруг? Тодороки является за пять минут до назначенного времени и тенью отца Гамлета бестолково топчется на пороге. * — Если ты не отъебешься, я тебя трахну, — просто заявляет он, хотя знает, что это не правда, но в нем говорит градус пива и градус саморазрушения. Он больше любит принимающую позицию, хотя и не против того чтобы засадить кому-нибудь в милую киску. Ладно, звать вагину киской мерзко, Кацуки сваливает все на пиво. Он не любит трахать мальчиков, но любит, когда мальчики ебут его, парадокс однако. Почему они вообще пришли к этому разговору? Захмелевший и с тяжелым взглядом разноцветных глаз Тодороки смотрит на него слишком печально и понимающе, что хочется ему въебать, что Кацуки и пытается сделать, а по итогу оказывается прижатым рожей к мягкому ковру и слышит успокаивающее «тише». Только от этого «тише» мурашки по коже и каменный стояк. От заломанных за спину рук становится не то обидно, не то стыдно, не то горячо. Кацуки пьян и возбужден для того чтобы давать определения собственным триггерам. Вот так они оказываются здесь. Половинчатый мудак, что-то неразборчиво говорит, что-то из серии «ебать сегодня никто никого не будет», обидно и ожидаемо. Хочется выставить Серединку на половинку за дверь, а вместо этого он раскладывает мудиле диван и дает сменный комплект белья. * — В чем твоя проблема? — Шото тяжело вздыхает и потирает переносицу, словно за общение с Кацуки Бакуго ему слишком мало платят, спойлер ему не платят — а знакомы они две с половиной недели. — То, что ты делаешь… От него пахнет вчерашним пивом и немного специями. Он мутный и гипнотизирует кружку кофе взглядом, а-ля, я познал всю тщетность бытия. Нихуя ты не познал. — Если ты скажешь «ненормально» я разобью тебе хлебало, усек? — И этот человек учит ушу, джиу-джитсу и тхэквондо маленьких детей. Пошел нахуй язвительный кусок дерьма! Тодороки вертит в руках светящийся браслет с дурацкой надписью «Динамит» и бурчит что-то про некого Тойю и что тот будет беситься, когда недосчитается браслета в клубе. На балконе виснет непринужденная тишина, на голову капают редкие капли дождя со ската крыши. Серая хмарь утра на удивление не действует на нервы. — Хуй знает… Когда мне было четырнадцать, моя до пизды религиозная тетка застала меня за дрочкой и избила ремнем, — стряхивая пепел в кружку, тихо произносит Бакуго почти скороговоркой. — Карге об этом ни слово, ну и… Хуйня в том, что секс сейчас единственное, что спасает от ебучих приступов агрессии. Ссаный минус, что я не могу ебаться, если не выглядит, как добровольное изнасилование. Шото перехватывает сигарету из его пальцев и делает одну глубокую затяжку. Медленно и сексуально, хотя сексуально этот мудила, наверное, делает все, даже закатывает глаза до глубокого неизвестного космоса. Факт того, что он выложил на стол свою не препарированную травму слегка беспокоит, но не слишком. Своему куратору он об этом так и не растрындел. А парню, которому представился полным именем пару недель тому назад растрепал. Какая-то неверная система ценностей. Но у Кацуки не иронично все всегда идет по пизде. — Ты бля страх потерял, мудила Двумордый? — отвешивая подзатыльник ругается он. И скорее для виду, потому что смотреть на курящего Шото приятно. — Тебе б к психологу походить, — вместе с ментоловым дымом выдыхает это недоразумение. Бакуго пробивает на сатанинский хохот. Голубь с ближайшей линии электропередач пугливо улетает на соседнюю крышу. — Это ты мне говоришь, мистер-у-меня-Травма? Тодороки Шото тянет губы в скупой улыбке Мона Лизы.