12 минут и 48 секунд

      В ушах протяжно звенит, воет на всю голову, путая мысли и понемногу утихает, надоедливо раздражая где-то на корке мозга. После оглушающего взрыва он мог вообще не прийти в себя, не открыть глаза в которых чёрно-белые пятна и плывущие огни разрастающегося пожара. Но он открывает, упирается взглядом в машину, в которой был несколько секунд, а может и минут назад, Рики не знает, как долго был в отключке и что успело случиться за это время. Понимает только, что машина все ещё горит красными языками пламени, а звуки съеживающегося металла и трескающегося стекла наконец-то пересиливают звон.       Тело чувствуется плохо, особенно некоторые его части, которые уже и не его, уже и отдельные, кажется. Рики понимает, что да, когда с невероятным усилием напрягает шею поднимая голову и смотрит на свое тело покрытое землей и пылью. Не чувствую руку, понимает японец, когда желает сделать упор, скосив глаза Нишимура видит почему, ведь ту, кажется, оторвало совсем. Разорванная куртка камуфляжного цвета пропитана в плечевой зоне красным и мужчина не понимает, как он ещё смог прийти в сознание. Похоже, его левая сторона совсем пострадала: нога, словно пропущенная через мясорубку, горит адским пламенем и неестественно криво лежит, не удивительно, если пяткой вверх. Если бы японец смог посмотреть на свое лицо, он бы ужаснулся тому красному волдырю и обугленной коже, что образовались на всей его левой части лица, ухо полностью залито кровью, а где-то прожженное, словно и не было там кожи и хрящей. Царапины по телу после замеченного кажутся несущественными мошками. Настолько неважными, но медленно истекающими кровью, вкладывающие свою долю в мучения для его тела. Вообще-то, мало чего не в крови, причём уже давно.       Пять месяцев как все в крови из-за войны, которая началась в Японии на востоке и грозилась перерасти в мировую. И, конечно, это должно было случиться с ним, с молодым офицером, которого отправили на фронт в первую очередь. Нишимура был на многих горячих точках, но и подумать не мог, что женщина с косой будет его поджидать на простом объезде. Он слишком поздно заметил снаряд летевший в их грузовую машину. Должны проскользнуть мысли о том, что же случилось с остальными пассажирами: его подчинёнными и командирами, которые были с ним в машине, но боль сильнее. И жизнь важнее. Думает Рики сейчас тяжело и только о своем разорванном теле о том в каком состоянии его организм. Как это вообще и во что выльется. Думает над тем, что его ждет в ближайшее время и как он должен поступить. Пока что боль сильнее. Она вынуждает его кричать и выть, биться затылком об твёрдую землю под собой и молить в мыслях об облегчении. Ники — как его называли на службе, тянется здоровой рукой к набедренной сумке, адреналин выбрасываемый его организмом для поддержания жизни все же толкает его затуманенный болью мозг на важные шаги.       В небольшой набедренной сумке, где некоторые личные вещи и помимо них лежит несколько уже заряженных шприцов с обезболивающим. Один укол, пару минут и облегчение. На самом деле, боль такая, что страшно представить, удивительно, как он способен ещё хоть на что-то. На то, чтобы вытащить непослушными пальцами не глядя шприц, снять защиту зубами, разорвав будто склеенные губы и не рассчитав силы засадить его в здоровую ногу, запуская препарат в тело.       Это должно быть, как глоток воздуха, но он все ещё идёт ко дну. От мысли, что препарат уже в нем становится спокойнее, но не лучше. Ники пытается, он откидывает использованный шприц и приподнимается на здоровой руке. Тело словно не своё, не слушается совсем, отторгается, размазывается, будто жижа по земле. Напрягая зрение и шипя сквозь зубы Нишимура понимает, что огнём его все же точно задело, ведь оторванная рука, а точнее то, что от нее осталось с обугленными краями, лицо горит похоже и нога явно с запахом жареного. Ползти боком, словно беспомощный крабик возможно, но некуда. Справа поле и слева поле, а между ними дорога, и где-то вдалеке наверняка уже противники, которые и запустили по ним снаряд. Живых на пути нет, лишь огонь плавно расходится по полувлажному полю из-за чего не охватывает его за одну секунду.       Машина снова скрипит, слышно, как спускаются шины, как трещит железо. Вероятно, если кто-то и выжил, то это пока лишь он, ведь все бойцы в кузове, Нишимура уверен, просто горят как в адском казане. Ники зарывается пальцами в землю и толкает свое туловище выше, опираясь шеей и головой об кучку примятой отсыревшей травы, он не знает, что на самом деле под ним точно и не чувствует себя удобнее. В голове сотни тысяч мыслей и все они как одна кричат, что он умирает. Одни паникуют, вторые планируют спасательные действия, третье просто смиряются. И Ники это, возможно, сделает, но позже, не тогда, когда обезболивающее немного прикрывает боль, дает ему время, чтобы проморгаться и вдохнуть побольше воздуха, принять правильное решение. На его безумно тяжёлом военном жилете висит рация, но связаться по ней практически не с кем, ближайшая база в двух часах езды отсюда, а все кто мог откликнуться в первую очередь уже здесь: горят в кузове превращаясь в угольки или вокруг полыхающей машины, возможно, мёртвые, а возможно, такие же полуживые, как и Нишимура.       Боль адская в глазах снова и снова плывёт, капли пота градом бегут по перепачканному в саже, пыли и грязи лицу. В набедренной сумке помимо первой помощи лежит его невиданная роскошь. Любимый андроид, который верно служил ему уже два года, обычная вещь, но такая важная, когда это единственное через что можно держать связь с миром. С миром Нишимуры Рики. Рука как-то машинально тянется к сумке, пальцы все ещё не послушные, но желание сделать правильно намного сильнее, чем боль.       Он должен позвонить.       Он звонит ни начальству, ни сослуживцам, ни в какую-то помощь, он звонит абоненту номер которого в нечеловеческой агонии скажет. Он звонит человеку, который на него лучше обезболивающего подействует. Он звонит домой.       В глазах периодически плывёт и Ники в который раз рад, что он хоть и старается быть суровым мужиком, но на самом деле слащавая задница и своего парня обозначил простым смайликом красного сердца, он быстро находится в перечне контактов, потому что стоит первый, яркий и, наверное, даже бессознательно Нишимура машинально набирает Сону. Еле сгибает руку, чтобы поднести телефон к уху, сжимает губы и прикрывает глаза, вслушивается в гудки. Успевает покряхтеть и вдохнуть немного воздуха вперемешку с ядовитым дымом, прежде чем идёт сигнал и он слышит тот самый голос.       — Алло? — тихое, явно заспанное и такое родное, — Никия?       — Да… — с придыханием, грубым, уже практически не живым, голосом. Хрипит сразу чертыхаясь и прочищает горло, чувствуя, как невероятно сухо в том.       — Ники? Алло, Ники? Тебя плохо слышно, — голос его Сону сразу становится громче и трезвее, слышно в его движениях беспокойство и даже копошения на фоне, возможно, он поднялся с дивана. Рики предположил так, потому что это напоминает скрип пружин в их диване и трение обивки, которая, словно хрустит под весом тела. Нишимура очень любит этот диван, они провели на нем с Сону весь год их пред отношений, когда называли друг друга знакомыми. Смотрели там фильмы, разговаривали, пили чай или просто сидели друг напротив друга втыкая в телефоны и переплетая ноги.       — Да-да, ал- алло, Сонуя? Слышно? — ему бы хотелось, чтобы было слышно, ведь все его сознание кричит о том, что время на перезвонить или связаться позже может и не быть.       — Ага, привет, как ты там? — даже сейчас Ники может представить как выглядит лицо Сону спустя уже пять месяцев разлуки и сотни километров между ними. Расслабленное с крошечной улыбкой, счастливое от его звонка и лишь немного с грустью в блестящих глазах, которые, он не видит, но постепенно угасают в старшем. Изо дня в день проведёнными в одиночестве.       — В порядке, — выдавливает Рики, пытаясь дышать ровно и говорить чётко, — как у тебя дела, что нового?       Из рассеченной брови, чего Нишимура даже не увидев — чувствует, течет кровь, она заливает ему правый глаз и немного нос. Возможно, скоро будет чувствоваться тёплым железом на губах, если не опередит внутренне кровоизлияние.       — Особо ничего, я спал, ещё даже не завтракал, — Ники кивнул хоть это и отдалось слабой болью у него в затылке. Наверное, он её не почувствовал потому, что была боль посильнее. Лекарство не слишком помогало, возможно, Нишимура очень спешит и стоит подождать, потерпеть, но когда ты буквально чувствуешь как тлеет твое тело, как ноют порванные мышцы, сохранять спокойствие тяжело.       — Снова всю ночь рисовал?       — Да, — Сону пропускает смешок, — есть несколько заказов, помнишь я говорил о том заказчике с немного извращенными наклонностями, он снова мне писал. В этот раз он ещё больше удивил меня, я пол ночи пытался развернуть персонажей так, чтобы это выглядело натурально.       — Получать деньги за порнографические арты, Сонуя, ты переиграл эту жизнь, — Ники пытается посмеяться, но у него получается лишь какое-то странное бульканье и к счастью, Сону, если это и замечает, то не придаёт много значения.       — Не все мои работы порнографические, — ворчит старший и Ники вместе с этим отчётливо слышит как тот включает их кофемашину и как гудит та, начиная нагреваться, как шипит вода.       — Не припомню, чтобы ты цветочки рисовал за последние пару месяцев.       — Я же не виноват, что все реальные предложения с нормальной оплатой поступают от извращенцев и я не за все берусь.       Его обиженный голос теряется на фоне того как машина измельчает зерна.       — Как там Конан? — спрашивает Ники слабым голосом, он понимает, что тело обмякает, сопротивляться боли очень тяжело, а его организм каждую минуту теряет много крови, что значительно замедляет работу его органов.       — Уф, она словно сорвалась с цепи, пишет мне по восемь раз на день, я с ней разговариваю чаще, чем с нашими мамами, но говорит, что в Корее очень классно и ей там нравится.       Старшая сестра Рики — Конон, уже почти месяц как в Корее, она уехала из Японии по приглашению на работу, могла сделать это ещё раньше, но они старались держаться рядом все это нелёгкое время. В конце концов, Сону и Рики сами заставили её собрать вещи и переехать в спокойную страну, где ей гарантируют работу и жилье, плюс она этого давно хотела. Девушка никому не говорила, но не спешила уезжать она лишь потому, что тогда Сону остался бы в Японии совсем один. Она, на самом деле, бессонными ночами, которые Сону проводил на балконе за графическим планшетом, слёзно уговаривала его ехать вместе с ней и не оставаться в доме семьи Нишимура одному, переждать не лучшие времена вместе с ней. Ники знает это, ведь перед отъездом сестра писала ему, просила, чтобы он уговаривал Сону поехать, ведь это намного лучше, чем то, что он останется совсем один. А Рики говорил уже давно, ещё когда его родители были в Японии, а позже уехали на Филиппины по его личному направлению. Ещё тогда, когда Чонвон — общий друг обоих, уезжал в США к себе домой. Говорит по сей день не ждать, бросать дом, вещи, собрать самое важное и уезжать от войны, от обстрелов, от опасности. Но значит и от него тоже.       И оба знают почему Сону не едет, почему делает вид, что все нормально, что его не пугает зарево, которое иногда видно ночами на все том же балкончике. Он не говорит, как сильно похудел на стрессе из-за периодических обстрелов близких областей и местностей. Не рассказывает, что плачет читая очередные новости о смерти и разрушениях из интернета.       — Она переживает, что ты остался один, и я тоже, — Рики кривится, идея использовать второй шприц не кажется уже плохой. Мужчина чуть поворачивается на бок, роняет телефон на плечо и наклоняется к нему ухом, чувствует, как болезненно тянет шею и все тело (эта боль его не отпускает), но принимает такую неудобную позу, чтобы освободить единственную руку и дрожащими пальцами снова зарыться в раскрытую сумку. Его руки уже совсем не мелко дрожат, а вокруг слишком неприятный запах гари, крови и лежалой травы.       — Я не один, мы вместе с Биско, — отзывается Сону и Ники снова видит его лицо, вспоминает о том как его парень обожает блохастую наглую задницу их дома. Вспоминает, как фотографировал обоих на объектив, как они гуляли вместе с псом по парку. Как Сону вечно его дразнил за то, что Ники не помнил даже пол собственной собаки.       — Этот вонючий коврик ещё жив, ему же лет сто. Я думал, он от звуков взрыва уже с родственниками в каком-то собачем раю тусуется, — Сону по ту сторону возмущается, словно Ники не пёсика обозвал, а самого парня.       — Не говори так, он, между прочим, за тобой скучает, спит на твоей куртке в коридоре и твои тапки таскает… и я тоже скучаю.       Нишимура готовился ответить что-то колкое, сказать, что сделает из Биско воротник пушистый, если тот порвёт ему тапки, но запинается об свой же язык из-за последних слов. Конечно, Сону скучал. Рисовал все время портреты своего парня в планшете, носил его вещи, чтобы создать хоть какое-то ощущение его присутствия. Пил кофе, который раньше пил по утрам Рики, ходил в парк, по которому они гуляли вместе с Биско. Написал уже около сотни страниц текста, общая мысль которого была в признаниях в любви, тоске или просто слова, что Сону хотел сказать младшему, но не сказал по какой-то причине.       — Как там Чонвон, не писал? — шприц выскальзывает из руки на примятую траву. Из-за того, что тремор усиливается или из-за того, как Нишимура теряет обладание над собой. И физическое, и моральное. Страх давит ему на горло из-за чего слова идут тяжело, он понимает, но не хочет. Он не хочет оставлять Сону. Оставлять Сону одного в большом доме с собакой пол которой он так и не запомнил посреди взрывов и огня.       — Он звонил пару дней назад по видеосвязи, показывал свою сестрёнку Вонен, ей всего пять, а она уже такая умненькая, очень милая девочка, мы познакомились, — Сону снова чем-то шуршит, возможно, открывает какую-то пачку печенья или снеки. По звукам раньше Ники уже знал, что кофе было готово, машинка запищала о конце давки напитка.       — Что говорит за Штаты, как там положение? — Ники ловит дежавю, когда вонзает второй шприц себе в ту же ногу, но чуть выше, кусая губы до кровавых вмятин, ведь так хочется завыть. Возможно, он даже погнул иглу, он не способен увидеть, но надеется, что препарат все же попал в тело, чтобы ещё хоть немного продлить это время. Дать чуть больше минут.       — Все тихо, он не любит США, но сказал, что пока его все устраивает. Тоже упрашивал приехать к нему. Мы почти поссорились, но в итоге все закончилось нормально. Он и Конан пока самые надоедливые, я знаю, что они переживают, но все не так уж и плохо, в конце концов, мы далеко и у нас почти все спокойно. В остальном все так же, как и было, немного цены выросли, но не критично, тем более я недавно получил помощь от власти. Да и ты говорил, что в нашем направлении боевых действий не будет.       Сону рассуждая, успокаивается. Это его привычка, невероятно интересная для Рики черта. Что бы не происходило, в какой бы ситуации они не оказались, старший всегда начинает о ней рассуждать и искать лучшие стороны. Позитивное мышление иногда вводило скептичного и рационального Рики в ступор. Чтобы не происходило Сону найдёт позитив и будет думать в том направлении. Завалил сессию и пришлось пересдавать семестр, — «Зато лучше усвою программу, да и студентом быть прикольно». Потерял документы и проездной, — «Ну и ладно, фотка в паспорте мне все равно не нравилась, как раз переделаю, а проездной почти закончился». Начался посреди солнечного дня дождь на головы неподготовленных молодых людей, — «Пошли танцевать под ним, как в фильме». Подхватил грипп, — «Дома поваляюсь, а то учёба совсем достала». Уехал любимый парень на войну…       Здесь он от Сону пока ничего позитивного не слышал. Слышал лишь «я скучаю», «как твои дела?», «береги себя», «когда ты вернёшься?» и «покушал ли ты?». А ещё Сону имея сотни возможных вариантов уехать из Японии с военным положением, сидел не в своем доме, гулял с чужой собакой и жил один. Жил от звонка до звонка раз в день, потому что служба больше не позволяла.       — И всё-таки, это неплохое предложение, — спустя пару секунд тишины говорит Рики, поправляя освободившейся рукой телефон. Он понимает, что его левая часть тела начинает млеть и чесаться. Он перестаёт чувствовать что-то ниже колен и губы все тяжелее раскрывать для новых слов, — тебе нужно было ехать ещё с Конан, но ты упёртый.       — Ой, не начинай ты, Никия, я же говорил, когда ты вернёшься, мы поедем хоть на край света, можем к Конан, можем к Чонвону, а можем и вовсе остаться здесь, мне будет все равно, главное, чтобы все не разнесли до того момента, как ты приедешь.       И убивает Рики явно не потеря крови, явно не адская боль, которую ничего уже не перекроет, его убивает Ким Сону. Спасает, а потом сам же убивает своими словами, поступками, планами, надеждой.       — Хорошо, но я надеюсь ты собрал вещи?       — Тревожный чемоданчик, — поправляет его Сону и даже палец вверх выпячивает, жаль Рики не видит его довольного лица, жаль, что просто не видит. — Стоит в спальне, все самое необходимое там.       Как весело, что люди такие, что они привыкают. Привыкают к ракетам и вертолётам над головой, привыкают к взрывам и пожарам. Шутят по поводу того, что им в случае чего придётся убегать и живут дальше под снарядами, не зная в какой день целью станет их село или город.       — Подумай все же над переездом пока все не наладится, потом вернёшься, всегда успеешь вернуться.       — Ты меня о чем-то предупреждаешь? Что-то готовится? — голос Сону становится серьёзнее. По телефону обсуждать такие вещи не позволено, как и называть его настоящее имя, но все же завуалировано японец всегда дает сигнал.       — Нет, пока нет, все нормально, — голос дрогнул, а рука слишком слабеет и телефон падает на траву. Рики ругается через зубы. Руку сводит судорога, а на глазах слёзы, застилающие ему и так неясный взгляд.       — Алло? Я не услышал… Ники? — Зовёт его Сону по ту сторону.       Нишимура полузадушено кричит, когда меняет свою неудобную позу на просто адскую, давит телом на раненые участки кожи и остатки руки, ловит тёмные круги перед глазами.       — Ники, алло, Ники? Ты где? Ни-ки?! Нишимура не слышит обеспокоенных криков Сону за накинувшейся на него агонией боли, но где-то на подсознание понимает, что Сону в панике. Его парень. Лучший человек, которого Рики встречал в жизни. Человек, с которым он мечтал обручиться, построить их уютный дом, забрать того же престарелого, но живучего Биско. Пока что он не сделал ничего из этого списка, и не сделает. Остатки сил и выдрессированное с годами в армии мужество он собирает в кулак и одним рывком приподнимается, сразу находя опору в локте здоровой руки, поза болезненная, ведь оторванную конечность тянет к земле, а ногу приходится напрячь, но он поднимает телефон к уху, вызов ещё, Слава Господу, идёт, а Сону истерит по ту сторону.       — Алло, да?..       — Ники, слышишь? — его голос дрожит, тоже срывается, Биско на фоне где-то лает. Сону явно не может себе найти место шлёпая голыми ступнями по подогретому ламинату.       — Д-да, — отзывается Нишимура и не по своей воле сползает локтем по влажной сырой траве, частично переворачиваясь на бок.       — Что случилось, что с тобой, там все в порядке? — тревожные вопросы сыпятся изо рта Сону, — где ты вообще?       — Нормально все… — шепчет Нишимура, сжимая после зубы. Увидь Сону то, что случилось с его телом, он бы, наверное, не поверил, не мог бы понять, что у любимого парня нет одной руки, которые работая в паре так нежно его обнимали и ласкали тёмными ночами. Не вынес бы обгорелого лица и скрученной ноги. Разрыдался бы увидь его боль, увидь ту лужу крови, в которой лежал младший.       — Я же слышу, что что-то не так, Ники? Не молчи, прошу?       — Связь… связь плохая, мы далеко от станции, видимо, из-за неё.       — Ники, я тебя совсем не понимаю, — повышает голос Сону, паника уже накрывает его с головой, что слышно по тону.       — Сону… — зовет Рики, игнорируя расспрашивания, — уезжай в США или Корею, уезжай к Чонвону или Конан, забери Биско… В кабинете моего отца возьми деньги, закрой дом и уезжай. Живи спокойно и ни о чем не переживай, а я всегда буду с тобой, — Ники чувствует, слышит, что силы его оставляют, что сердце замедляет ритм из просто бешеного до ниже среднего. Понимает, что это конец, когда неожиданно боль начинает отходить, а вместо этого все тело расслабляется, теряет силу и напряжённость. Будто душа отделяется от тела.       — Что ты такое говоришь, Ники? — Кричит Сону, — я не уеду без тебя, когда ты вернёшься тогда и будем решать. Да что происходит, Ники? — У Сону голос теперь дрожит даже сильнее чем у него, знал бы Нишимура как сильно он сжимает телефон, тот почти трещит в тонких пальцах, напротив его пальцы уже почти не держат гаджет.       — Сону… Со…ну… я тебя люблю, — шепчет мужчина снова заваливаясь на спину, ведь сил совсем нет, боль уже как перманентная. К ней привыкаешь и не замечаешь. Она отходит в бок. Хочется просто спать, чувствуется только сильная усталость. Как после наряда на несколько суток, как после тяжёлого рабочего дня или бессонного ночного дежурства.       — Ники?.. Я не понимаю?       — Скажи мое имя… скажи, прошу…       — Но Ники… — Сону вслушивается в молчание и хрипы будто не изо рта Рики, а из самих лёгких, словно грудную клетку раскрыли и надавили. — Рики… Рики, скажи что-то. Рики!       — Л-люблю тебя больше всего, — еле слышный шёпот, Ники снова знает какое выражение лица у Сону, когда он говорит эти слова:       — Рики, я тебя тоже люблю, Рики, алло? — У старшего, вероятно, как и у него самого, слёзы по щекам, глаза опущенные, несчастные и губа нижняя дрожит, подбородок трясётся. И весь он содрогается.       — Береги себя, — и в этот раз телефон выскальзывает последний раз. Нишимура Рики больше не способен его поднять уже никак, насколько бы он не был сильным и мужественным. Ведь его догоняет сон, который тянулся за ним уже последние почти полгода, потому что веки уже не спрашивают разрешения, а просто закрываются. Дыхание его выравнивается настолько, что прекращается. Тело обмякает полностью и уже даже тлеющая кожа не печёт, не поражает невыносимой болью. Никакой боли уже нет и лишь разум его в последний момент становится ясным, рисует любимые глаза лисицы, широкую улыбку с белыми ровными зубами, щёчки булочки на красивом лице, румянец на них же, острый носик любопытный. Рисует яркого, красивого и прекрасного Ким Сону, который стал всем для японца, заменил ему все собой. Рики не нужна была вода и еда рядом с Сону. Он мог быть счастлив просто слыша его голос. И Ники счастлив, что слышал его сейчас, словил ушами «люблю», которое как благословение свыше и перестал дышать.       — Рики?! Рики! — Сону кричит в трубку, смотрит на все ещё идущий вызов и возвращает телефон к уху. — Рики!       И ничего больше не слышит, лишь кричит в тишину и плачет. На фоне бьётся стекло, потому что Сону толкает чашку, когда хватается за стол теряя опору и лает собака. Ники этого уже не знал, он закрывал глаза с еле заметной улыбкой, ведь его любил не человек, его любил сам ангел.       — Алло? Рики!       Экран тухнет прямо как жизнь в глазах Нишимуры Рики. На смартфоне стандартная надпись, опция.       Вызов завершён.       Время вызова 12 минут и 48 секунд.       Рики рад, что последние 12 минут 48 секунд своей жизни слышал Сону. Он надеется с ним все будет в порядке. Он верит, что теперь Сону точно может уехать из Японии и даже навсегда.       И Рики жаль, что на телефоне больше пятидесяти пропущенных и сотни сообщений. Рики правда очень жаль.