полночь, губы и пустые слова.

Воспоминания бывают такими, что никогда не пропадут, а бывают мимолетные, что исчезают на следующий день. Когда полночь захлестнувшая в жарком танце, остывает на кончиках пальцев. Вот, Носеда душу бы продала за то, чтобы воспоминания об сегодняшней ночью стали мимолетными, и неприятный осадок затерялся где-нибудь на глубине, в иле. Свет горит лишь с стороны Блайт, едва шевеля глазами читает Пастернака, вероятно заострила внимание на чем-то одном, Луз не любила эту книгу, и никогда не понимала, почему гости всегда заостряют на ней внимание. Стихи и стихи, даже не самые его успешные, но берут именно эту книгу. «Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести — и больше ничего.» — говорил как раз, сам Пастернак, но видимо люди настолько глупы, что решают игнорировать цитату. Цепляются за них, как за спасательный круг, но круг давно проткнут, а корешок книги — изодран в хлам. Носеда могла процитировать строчки из одного произведения, блеснуть знаниями, попытаться удивить раздражающего гостя, но она молчит, сидит в кресле, греет руки о камин, и следит за тем, как горят бревна, а угольки приятно трещат на фоне монотонно льющего дождя. Изредка бросая взгляды на бледное лицо, что освещал рыжевато-желтый свет огня, в такт цвета глаз. Она выглядела как яркое представление монахов о «спокойствии», но лишь одна Луз прекрасно понимала, что она не такая, вспыльчивость, неразговорчивость, любовь к литературе и физике — вот Блайт. Блайт, но не Эмити. Эмити, она это словно небо и земля, два совершенно разных существа, но такие близкие и неразлучные. Эмити — задорно смеется, любит бегать босиком по траве и слушать группу «лампабикт», любит глупые шутки и не любит математику. Странно, когда на фамилию идет негатив, но при упоминании имени сердце трепещет, а улыбка невольно расползается по лицу. Они совершенно разные, Носеда творческая личность, полностью вложившая душу в профессию художника, а Эмити… она не разобралась, но ясно лишь одно; она может понять скрытый смысл всего сущего, философией может вывести человека из того состояния, в котором он готов был на отчаянные шаги. Шаги — один вперед, два назад, танец сложная вещь особенно для тех, кто боится сделать первый шаг. Восемь лет. Прошло так много времени, и обе изменились, они не похожи на старые версии себя, ни душевно ни телесно, остается лишь цвет глаз и волос. Луз все еще носит шоколад, темный, как и всегда, а Эмити — мяту. — может… кто-то начнет, у меня уже нервный тик от звука капель за окном, — Эмити отрывается, фокусирует взгляд и так мило дергает носиком, что Носеда невольно задумывается над комплиментом, который вероятнее всего озвучит позже, если они не разругаются. — превосходно, дерзай, начни молоть чепуху как делала это раньше, — машет ладошкой, так изящно, а слова лезвием проходятся по темной вене, задела за больное, Луз давно таким не занимается, она выросла, но Блайт видимо понимать этого не хочет. — я не слышу глупых шуток, Носеда. — ты испортилась, стала только хуже, даже с учетом, что мы не общались, все равно гниль вылезает наружу. — поэтично выплевывает испанка, она давно могла бы наговорить гадостей на родном, унизить и высказаться за все те года, когда Блайт издевалась над ней, и ее друзьями. Но она стала взрослее, и поняла, что на зло человек получает зло. И Блайт получила свое зло, Блайт, но не Эмити — эта маленькая девочка все еще скрыта от чужих глаз, и появлялась лишь однажды, прежде чем не пропасть навсегда. А может и не навсегда, кто знает. Вновь въедливая тишина, сжигающая легкие и проникающая дальше, обе молчат, одна думает над тем, что сказала, а другая как ответить на это без сцены, после которой последует уход и вновь мокрая одежда. Они просидели так всего десять минут, десять минут не так много, с учетом, что стояли под дождем они почти час, Луз посеяла ключи, а у Эмити разрядился телефон, Эдрик прислал адрес, говоря, что там находится картина, которую он купил, но наткнулась девушка только на озлобленную Носеду, стоящую у дверей. Луз как добропорядочная хозяйка, впустила внутрь, и сразу же пошла разжигать камин, переоделась и предоставила Блайт полотенце, чтобы девушка не замерзла и могла высушить волосы, но дальше — глухо. Хозяйка не предлагала ничего, а гостья и не спрашивала. Они словно два барана, уперлись рогами и не хотят уступать, будто, если они отступят, настанет конец света. А он настанет, когда-то, когда звезды померкнут, а вода станет темнее ночи. Поняв, что таким образом, Луз просто спугнет девушку, она решила действовать более мягко, первым ее решением стал чай, горячий, благодаря брату Эмити, шатенка прекрасно понимала предпочтения девушки, чайник на газу, фартук поверх старой серой рубашки, и полотенце на волосах, что едва-ли не падало на плечи. Если путь к сердцу мужчины — его желудок, то к женщине нужен другой подход. Простым ужином не обойдется, здесь нужен момент, такой, когда внимание притупиться, а спокойствие придет само. Такой настал тогда, когда Носеда включила любимую песню знакомой, пальцами прибавляя громкость, она наблюдала как лицо менялось, с хмурого на удивленное. И вот, Эмити уже откладывает книгу, поднимает глаза и перед ней хозяюшка, такая комфортная, и мягкая, в руках поднос, а раздирающий голос говорит: Любовь воплоти, пролетала и что ж Она пела про утро, и птиц И про вечное, вечно опаздывающий дождь. Усмешка и принятие чая, с пряниками, как в детстве. И вот, Эмити может спокойно слушать то, что говорит Носеда, но отвечать пока не станет, обида все еще пожирает все внутри. Значит последнее, что она сделает, чтобы наконец-то наладить контакт, будут воспоминания, те самые, которые никогда не пропадут из сердца. Незатейливый разговор о цветах, под приятную мелодию, теплоту камина и приглушенный свет. Луз вспоминала о прогулках на лошадях, когда весь класс пугливо косился на лошадей, а они единственные кто смог взобраться на коней и проехаться по роще. Вспоминала о чугунной сковородке, которую они пытались поднять как меч короля Артура, но он был плотно приварен к канализационному люку. Тогда они еще не знали, что дружба может рушится, а отношение к людям и — меняться. Все меняется, время быстротечно, и даже сейчас, у Эмити закрадывается сомнение, что она сделала поспешные выводы. -… так, позволь узнать, что ты делала у дверей моего дома? — прощупав почву, соблюдая все условия, Эмити охотно ответила бы на это, и разговор продолжился так как и должен. — это Эд, он прислал меня, за моим же подарком, — саркастично закатив глаза, Эмити улыбается и делает глоток, морщась от терпкого вкуса на кончике языка. Поставив на столик кружку, Луз поднимается с кресла и забирает у гостьи Пастернака, по пути убирая его на полку, и скрываясь за дубовой дверью. Эмити напряжена долгим отсутствием, и странным шумом где-то рядом, решает пойти следом, так, на случай если Носеда случайно убилась, а она могла. Но шатенка выходит тот-же час, с огромным холстом, полностью скрытым черным полотном, она вытаскивает его аккуратно и ставит к стене, почесывая затылок и улыбаясь, прикрывая дверь в свою чудо комнату. Где обычно творились картины. — помню, он говорил, что хочет подарить это близкому человеку, не думала, что этим человеком окажешься ты, — она усмехается, чуть краснея и опуская голову, не зная что еще сказать, просто отходит и тушуется у стены. — а я не думала, что художник, которого воспевает вся моя семья, окажется моей старой ненавистной. — это звучит, словно вырванная из контекста фраза, и Луз поднимается, морщась на «ненавистной», к чему вообще такое, вновь философия или литература, которой так питалась Блайт. — это… звучит… — пытается подобрать слова и бегает взглядом по рукам, словно в них есть ответы на все. — паршиво, знаю. — улыбается и подходит ближе. У Носеды перехватывает дыхание, она не понимает что происходит, это не было в планах, настроение все еще разговорное, объятья или поцелуи вообще не должны быть, они же ненавидят друг друга, и даже сейчас, если бы Луз не фильтровала речь, Эмити бы вновь была обижена, задета и давно бы покинула скромную обитель. — это малое, что я могу сделать для тебя, за все это. Луз поднимает глаза, чтобы заметить магический взмах тонкого пальца, как на ее щеке появляются теплые губы, а позже и этот самый указательный палец. Вроде, обычный поцелуй в щеку, не суливший ничего большего, являющийся по сути — благодарностью, но сколько всего в него было вложено. От ненависти до любви, и девушка поняла смысл сказанного Эмити, «моей старой ненавистной». Они изменились, стали взрослее, образование и даже чуточку мудрее. Блайт возможно все еще цепляется за прошлое, когда каждое слово исходившее от Носеды — являлась прямой угрозой. Угрозой подорвать ее авторитет, ее знания или даже простого выбора, за все то, что она так цеплялась. Но Эмити решила выйти из клетки, встать против семейного устоя, которого она придерживалась долгие годы, и просто запереть Блайт на замок, решила сделать шаг, пускай и второй, после Носеды. Луз улыбается, тепло и мягко поджимает губы, комфорт только возрастал, когда по смуглой ладошке скользнула холодная рука, а позже исчезла, как и губы с щеки, как и прошлое из воспоминаний. Эмити переключила свое внимание на картину, что была спрятана от людских глаз, такая невинная, такая притягательная. Она манила и подзывала, детское любопытство — вот на что давила черное полотно, а Луз даже не останавливала ее, когда руки стали снимать веревки, и стягивать ткань. Когда глаза горевшие до этого благодарностью, вдруг загорелись восторгом. — я писала по фотографии, но надеялась, что передала все черты ее, эм, морды? — смешок и Носеда довольна, а Эмити таки дождалась своей глупой шутки. — как зовут это чудо? — Призрак. — затаив дыхание она проводит кончиками пальцев по краске, прямым линиям, и розовому носу. — вот и название картины, отлично, — улыбается, и подходит ближе, встает за спиной и чуть хмурится. Думает, много и долго, почти все то время, пока Эмити что-то рассказывала про кота. — ты красива, так и осталась, как раньше. Следовало это сказать до всплеска эмоций и фразы про гниль, тогда, может всего этого бы не было? Были бы пустые действия, слова и мысли, и Эмити бы просто забрала картину и ушла, ушла бы жить как раньше, и Блайт бы правила до конца. Но сказанные до этого слова, стали почвой для счастливого конца, и теперь речи сами льются наружу, а поток мыслей Носеды который больше не заденет мятноволосую. — я хотела с тобой дружить, но верно сказала тогда мама, мы были слишком похожи, из-за этого и ругались без конца, — продолжала, а Эмити замерла, вслушиваясь в длинные паузы между речью, и хриплые смешки. — Los mismos destruyen el alma, los diferentes los restauran. — и речь сейчас не про детальки в схеме, которые можно заменить, если появился брак — еще одна такая же деталь. — подхватила Эмити, и кажется, только сейчас она поняла, насколько слова Носеды походят на ее мысли на счет них. — дождь закончился, тебе пора. — покинув чужое пространство, Луз вновь вернулась к камину, предполагая, что проведет около него всю ночь, над раздумьями о сегодняшнем вечере. А Эмити покинет дом, оставив после себя послевкусие мятного чая и стихов Пастернака, и больше они никогда не увидятся. Забрав свою сумку, телефон и картину, Эмити спешно покинула старую знакомую, тихо закрывая за собой дверь. А Луз глядит на огонь, долго, пока воспоминания укладываются в ее сознании. Поднявшись, она проходит к книжному шкафу, берет ту самую книгу и открывает на странице, на которой долго размышляла Блайт, и замечает там номер. Все же увидятся, и Эмити с самого начала знала, к чему это все приведет.