Вечность не предел

Триста пятьдесят четвёртая осень эпохи Ириса в империи Нойрё Все такая же холодная погода, как и сорок лет тому назад. Сидя на полу, мужчина, уже в почтенных годах напротив девушки, небывалой красоты, которая за сорок лет ни на чуточку не изменилась, а лишь похорошела. Разве это не мечта каждого мужчины? Прелестная женщина, которая ещё и ни на день не старится. Только вот его это почему то не радовало. — Живучая, — проскрипел неприятный голос. — Делать будешь что дальше? — В смысле, что буду делать? — глупой девушка уж точно не считалась, но размышления на некоторые темы строго себе запретила. — Умираю. Видишь же, — и улыбнулся так по-доброму, словно не о смерти, а о жизни говорит. — Кадзу… — голос был полон мольбы, чтобы пытка закончилась и она впредь не слышала таких слов. — Да, любимая. Кисло. Неотъемлемая часть круговорота жизней. Сейчас, зайди кто из незнакомых в комнату подумали бы, что отец с дочерью прощается. Но так не смотрят на своих дочерей или отца. Если бы люди умели читать по глазам, то и целой книги не хватило на эту историю. Они бы могли битый час смотреть друг на друга и безмолвно выражать любовь, преданность. К слову, делали они именно это. Здоровья Кадзу уже не хватало даже на то, чтобы час-два пройтись по окрестностям. Самое большое удовольствие, которое они могли бы себе позволить — это ночью, сидя на креслах смотреть на, как кажется такое стабильное и неизменное небо. Хотя кого обманывать. Луна здесь была совершенно не причём, они при лунных отблесках сидели и смотрели друг на друга. — Хотел бы я вечность смотреть на тебя, — в привычном тоне сказал тот. — Что мешает? — Смерть. Как он смеет говорить об этом так просто, без угрызений совести от того, что Мэй сейчас сидит и внутри разрывается от таких слов. Разрывается, потому что правда. Кадзу и правда плох в последнее время, но ей так не хочется этого признавать. Весна. Время праздников, цветов и веселья. Так было раньше. Или не было, для Мэй это уже не столь важно. Девушка сидит на полу напротив портрета мужа. Портрет рисован тысячами художников, чтобы передать достоверность того, что было в реальности. Сидит напротив и кажется уже не встанет никогда, ибо ему хочется смотреть на неё вечность.