Больше я ничего не помнил

***

      Я смотрел на Мозеса и видел, что своё обличье ему показать гораздо проще, чем лишний раз выворачиваться из плена моих оговорок, лишних допросов и пустой траты времени. Его блеск в глазах казался совсем не добрым, расплёскивался со зрачков, как содержимое его неизменной кружки, и пачкал мою уверенность в том, что это дело с вурдалаками и пришельцами всё же найдёт свой конец. Несмотря на мои догадки о злодеяниях Мозеса, он не выглядел смертельно опасным межпланетным существом: впервые я видел его таким скованным. Он смотрел на меня сверху вниз, всё ещё не желая присесть на предложенный мной стул. Огромная ладонь стискивала ручку кружки вроде бы обычно, привычно крепко, но одна деталь бросалась мне в глаза больше всего, ломая его бесформенное спокойствие: мизинец на другой руке нервно дёргался. Почти невидимой дрожью, но мне удалось приметить это едва уловимое волнение. — Так что Вы говорите?.. Можете показаться?.. — перебил я новую речь, вновь упорно доказывающую, что демонстрация истинной натуры венерианца — это опасная вещь, абсолютно бездумная, а уж тем более для него — самого Альберта Мозеса. — Уважаемый инспектор, — абсолютно терпимо произнёс он, словно и не читал очередные умоляющие нотации. — Своей любопытной неразумностью вы ставите под угрозу меня... — Мозес будто бы закончил говорить, но тут же добавил: — И вас, разумеется. Налетит банда Чемпиона — мало не покажется всем. Я попадусь в этот капкан чуть ли не самовольно, а отель пойдёт за компанию. Хорёк-Хинкус уже запущен в курятник. И он — всего лишь капля в море! Я слушал его внимательно. Кажется, так внимательно я не слушал даже Алека возле камина с кружкой портвейна. Внимал. Молчал. Лишь кивал. — Ну, поймите же меня, пожалуйста!.. Что вам, совсем жить надоело, в конце-то концов?!.. — безнадёжно воскликнул Мозес. Я сжал в руке люгер. — Ваши умело выдуманные отговорки только лишний раз заставляют меня убедиться в том, что вы никакой не инопланетный разум, а мошенник. Поганый иностранный шпион, — выплюнул я. — Хорошо, а Луаврик? Разве Луаврик похож на шпиона?! Вы видели его вообще? Какой из него шпион?.. Мой взгляд становился всё пристальнее. — А может, он просто прикидывается, откуда мне знать? Строит из себя слабоумного дурачка, а на деле — та ещё звезда банды! Мизинец на руке Мозеса подпрыгивал всё игривее и игривее, будто бы даже нарочито. Я понимал, что пару мгновений — и Мозес точно выйдет из себя. Это мне было нужно. Я должен был заполучить стопроцентную гарантию, что веду демагогии именно с инопланетянином. Сейчас у меня складывалось впечатление, что я состою в диалоге лишь с весьма, стоит отметить, продумчивым преступником. Но не настолько продумчивым, чтобы понять, что излишняя изворотливость порой раскрывает фальш так же хорошо, как и абсолютная растерянность. — На каком основании мне вам верить, Мозес? Я видел бешенство заигравшее во всём его образе. Он чуть ли не затрясся своим тучным телом, его щёки покраснели, а губы собрались в куриную гузку. Досада играла в скверно скрываемом облике. Мозес держал её на поводке из последних сил и чуял, что моя снисходительность взяла ситуацию в свои борозды правления. — Раз себя вам не жалко, то пожалейте хотя бы Сневара и Симонэ! Они не виноваты в вашей упёртости... Я смотрел на него с недоверием. С таким, которое обычно проявляется, когда говорят такие небылицы, которые есть в голове только у малых детей. Пока мне продолжали их втирать, я всё думал: почему же Мозес так уверен в том, что обязательно будет налёт Чемпиона? Ему кто-то обещал?       Я не успел в очередной раз упрекнуть его в глупом доказательстве. Слегка прищурившись, я уже было открыл рот, чтобы уравновесить этот баланс, но Мозес взорвался каскадой гнева: — Ладно! Ладно, инспектор! Доигрался. Доигрался, слышишь?! Мне терять уже нечего, коль чемодана не будет, Луарвику — тоже... И Ольге. Всем нам терять больше нечего без чемодана!.. Давай! Давай, сам напросился! Готов? Не отвечай, знаю, что готов! Тебе же мошеннику отдавать аппаратуру жалко!.. Иностранному агенту, чёрт возьми!.. — Он пыхтел, задыхался от своего негодования, но напоследок сказал: — И как тебя совесть не мучает? Жизни двух людей пожалел ради какого-то жалкого чемоданчика с лампочками!.. Кружка сразу же отправилась в свободный полёт, с железным звоном ударившись о стену и отлетев в другой конец помещения. Из неё толком ничего и не вылилось: Мозес сделал свой последний глоток остервенело, с особой жадностью. Наверное, впервые я видел его без кружки, теперь наверняка убедившись в том, что она не приросла к его ладони. Но как бы я ни был ошеломлён, времени на удивление у меня совсем не осталось.       Мозес упал на колени и чуть ли не смял у себя под толстыми руками холодный пол. Сначала я подумал, что ему стало плохо: то ли от своего неукротимого бешенства, то ли от лишнего глотка намешанной у него в кружке бурды. Но мои сомнения сразу отпали, как только его чёрный пиджачок стал ему вдруг чертовски мал, черты лица огрубели, щёки втянулись, кожа постепенно начала вплотную облеплять сухожилия и кости... Мозес из толстого-претолстого, но достаточно среднестатического пенсионера становился похожим на скелет в кожном костюме. Даже старческие морщины исчезли с его лба: кожа настолько растягивалась и полностью повторяла черепной рельеф. Теперь из-под аккуратно уложенной седой волосяной шапки сочилась прозрачная слизь, унося за собой волосинку за волосинкой. С каждой минутой я пропитывался странным доверием к Мозесу — перемешанным со страхом. А если боится полицейский чиновник, то, вероятно, это в современном мире могло значить лишь настоящий повод для паники.       Передо мной стояло существо, вылезшее из своего делового костюма, как из фантика. Это нечто чем-то напоминало человека, но лишь тем, что оно тоже было обтянуто кожей. Можно было пересчитать все косточки и пройтись пальцем прямо по рёбрам. Скелет в кожном костюме. Конечности переломаны на зигзаги, раскрытая настежь пасть образует убийственный круг, вмещающий в себя точно около тысячи острейших зубчиков и один длинный язык, который, я уверен, мог бы несколько раз обогнуть человеческую голову кольцами анаконды. Скользкий инопланетянин, весь блестящий от слоя слизи, по-прежнему пузырящейся на темени... А ещё у него были огромные глаза. Но не такие, какие обычно рисуют у всяких зелёных марсиан — круглые, чёрные, на пол-лица. Они вылезали из орбит, наливаясь каким-то иссиня-фиолетовым цветом. Потому-то и казались огромными... Оказывается, они могли втягиваться обратно, куда-то вглубь черепа, будто в длинный коридор. У этого монстра была только слизь. Вместо крови чудовище источало слизь из-под век. — Свидетелям обычно не везёт... Вы знали, Глебски? — проскрипел трёхголосием его вопрос. В какой-то момент я уже успел обрадоваться, что, так витиевато докапываясь до разгадки, я победил, и она встала предо мной как на ладони без лишних допросов-вопросов... Лель обеспокоенно гавкал где-то за дверью, скрёбся когтями по полу и скулил. Я вмиг оказался униженным: пёс нашёл разгадку раньше меня. Он догадался о последствиях. Лель — умная собака. А я — идиот.       С рассказа Хинкуса, Везельвул не убивал людей. С рассказа Хинкуса, Вельзевул не хотел показывать своего истинного обличия. Сегодня он нарушил оба своих принципа. На моём горле я ощутил стальную хватку из длинных, змееобразных пальцев. Я забился, понял, что кислорода становится всё меньше и меньше, потянулся пальцем к курку люгера... Его выбили у меня из рук со злобным шипением. Я бессильно упал на пол. Сквозь шум в ушах услышал хруст. Ключица не выдержала. В глазах всё помутнело, боль сковала какие-либо движения... Последнее, что я увидел — это себя самого, с оглядкой выходящего на лестницу, и Леля, рычащего на двигающуюся фигуру. На полу остались прозрачные жидкие следы. Больше я ничего не помнил.