Глаза, в которых отражалось чудовище

***

      В воздухе витала оглушающая тишина. Птицы не пели, а зверьё, которое совсем недавно копошилось в лесу, было высушено. Мышцы обтягивали выпирающие кости и черепа с пустыми глазницами. Земля была истоптана и облита зелёной ядовитой слизью, оставившей после себя рытвины и углубления в почве.       Пожухла трава, а цветы засохли и, впитывая гадкую слизь, преображались во что-то совершенно иное.       Серая многоэтажка, крышу которой Эфир с боем отбил у мутантов, имела два минуса.       Первый заключался в том, что выход был только один — прыгнуть и разбиться об асфальт. Из-за забаррикадированного люка доносился пробирающий до мурашек вой, а особенно смелые мутанты поочередно скребли преграду, надеясь прорваться вслед за своей добычей.       Второй же… Ну, наверное, стоило его назвать первым. Если бы не он, то было бы чуточку спокойнее.       — Сука, как же больно, — закатив глаза от боли, прошипел Эфир. — Люмин, где тебя носит?       Он не знал, куда убежала решительно настроенная Люмин, но догадывался о целях. В конце концов, они брат и сестра. Их связь была настолько крепка, что её не разрушили ни неожиданная эпидемия, повергшая весь мир в ужас и заставившая людей недоверчиво коситься в сторону любой подозрительной личности, ни потеря Паймон, случившаяся по вине Эфира.       Если бы в тот день Паймон не отошла от него ни на шаг, то всё могло сложиться иначе. Люмин бы не смотрела стеклянными глазами на её трансформацию в мутанта-людоеда.       Эфир бы не перерезал Паймон горло.       Казалось, что прошли десятки лет, но на самом деле едва ли месяц. За такой короткий срок люди, животные и растения превращались в мерзких чудовищ с самыми разными характеристиками и внешним видом. Люмин строила теории о том, у кого лучше проявлялись мутации, а у кого не проявлялись вообще, но не добилась успеха.       Случаи так сильно отличались друг от друга, что общие черты между обращёнными ускользали сквозь пальцы, даже если изначально были очевидны. Единственное, что их объединяло — истребление и заражение форм жизни.       Люмин и Эфир ни разу не встречали мутанта, сохранившего человеческий разум. Эфир пожимал плечами: трансформация проходила в жуткой боли, а после неё мутанты интересовались лишь удовлетворением низменных потребностей вроде голода и обустройства логова.       Эфир видел в этом зерно истины. Когда ты сыт и защищён, можно расслабиться.       Можно расслабиться… И уснуть. Люмин наверняка уже возвращалась с провиантом и пробными антидотами. Возможно, мутанты её задержали, но она сильная… Она смогла бы одолеть этих тварей и без Эфира.       — Люмин… Ты долго. Вернись ко мне. Пожалуйста, не бросай меня.       Эфир часто заморгал, стараясь избавиться от пелены перед глазами. Приподняв левый рукав толстовки, он застонал от боли, видя рваные края раны на предплечье. На оголённых и изуродованных мышцах виднелись капли слизи, которые заменяли отсутствующие фрагменты кожи и плоти плотным студенистым покровом, а умирающие клетки — на новые.       Эфир чувствовал копошение в руке и слышал странное чавканье где -то в голове, за которым раз за разом следовал хруст. Картинка перед глазами мигала, как перегоревшая лампочка. Ком подкатил к горлу, Эфира тошнило и знобило.       Лоб был слишком горячим для нормы. Люк перестали скрести когтями мутанты, а затем раздались противные визги и стрельба. Эфир вздрогнул и провёл ладонью по лицу, стараясь не смотреть на открытую рану.       — Эфир, тут только я! Открой скорее, я должна тебе помочь! — глухо закричала Люмин удивительно живым голосом.       Когда она оставляла Эфира одного, её голос был мрачнее и суше, в нём не было ни нежности, ни ласки — только напряжение. Неуверенно поднявшись на ноги, Эфир побрёл к люку.       Руку обжигало, в то время как баррикады раздвигались в стороны. Люмин, явно облегчённая шумом сверху и его хриплыми вскриками, поторапливала:       — Братец, скорее. Я должна дать тебе шприц с антидотом.       Оказавшись на крыше, она нежно обхватила раненую конечность и осмотрела. Она так старалась не причинить Эфиру боли, что тому не хватило смелости сказать о том, что каждое прикосновение отправляло его разум в отключку.       Каждое прикосновение — ожог.       — Люмин, я…       — Потерпи, — с напором пробормотала Люмин и криво улыбнулась. Её взгляд зациклился на ране. — Всё обязательно будет хорошо. Ты мне веришь?       — Люмин, — вздохнул Эфир и зажмурился. Он сомневался в том, что дожил бы до утра. — Я тебе верю.       Эфир пропустил момент, когда игла пронзила кожу чуть ниже ранения. Люмин влила лекарство, а затем Эфир взвыл, словно его сжигали заживо. Всё болело, каждая клетка тела сходила с ума, вступив в контакт с антидотом.       Больно. Было так больно, но Люмин, сколько бы не смотрела на Эфира влажными от слёз глазами, не могла избавить его от агонии и лавы, бегущей по кровеносным сосудам.       Хотелось окунуться в прорубь — всё для того, чтобы позабыть про ожоги-прикосновения и невыносимую боль.       Эфир чувствовал, как его тело трансформировалось в нечеловеческое: распарывая кожу и мышцы на спине, росли широкие перепончатые крылья, а на кончиках пальцев вытягивались и становились твёрже ногти.       Эфир видел Люмин прямо перед собой, хотел поблагодарить её за смелость в такой щекотливой ситуации, но получалось выдавить только глухое рычание. С подбородка капала слюна и мутная слизь. Крылья за спиной, несмотря на их чужеродность, по ощущениям напоминали руку или ногу.       Никогда в жизни не летая, Эфир чувствовал, что небо для него теперь не проблема. Невероятная мощь разливалась по телу и хотела поглотить разум Эфира целиком.       Люмин вынужденно улыбалась, удерживая его на месте, а Эфир желал совладать с желанием её убить. Люмин была хрупким человеком, добычей, в жилах которой текла родная кровь.       Эфир застонал, рвано дыша. Широко распахнув глаза, он немигающе смотрел в глаза Люмин, в которых отражалось чудовище. В которых отражался Эфир.       Он должен был продержаться до тех пор, пока не подействовал антидот. Должен был остаться человеком, чего бы это ни стоило.