Sultan of my Heart

Сегодня, когда глубокая и жаркая ночь уже опустилась на восточное государство, всем почему-то не спится. Голоса и взволнованное шептание доносится из каждого уголка. В домах с погашенным светом, на улице, в самом дворце — отовсюду доносилась весть, взбудораживающая кровь в венах жителей государства. Прошёл уже ровно год с того момента, как их султан покинул дворец и ушёл в военный поход. Никаких известий о нём не было, многие начали поговаривать, что правитель мёртв. Но вот сегодня, спустя год отсутствия султана, пришла весть: он, вместе со своими воинами, возвращается во дворец. Люди, ожидая своего правителя, не ложились спать и делились друг с другом радостным известием. Казалось даже воздух стал каким-то иным, более свежим, будто ожившим и пробудившимся после долгого сна в ожидании повелителя этих земель. *** — Радуйтесь, люди! Сулейман вернулся! Люди высыпали на улицу нестройной толпой, их голоса смешались в один сильный и мощный хор, который своим неудержимым восторгом мог уничтожить любое количество врагов, хоть всех сразу. Мимо людей пронеслись вооружённые крепкие альфы на лошадях, которые были обучены при самом Султане с малых лет. Скоро показался и сам Султан. Он тоже был на коне. Одежда его была местами выцветшая, на лице алым пламенем сиял свежий шрам, проходясь по брови и щеке. К груди правитель прижимал что-то, замотанное в несколько тряпиц. Колонна пронеслась ко дворцу. — Возрадуйтесь, люди! Ваш Сулейман вернулся с победой и наследником! — правитель поднял нечто, завёрнутое в дешёвую грубую ткань. Приглядевшись, люди поняли, что это ребёнок. Маленький альфа, примерно двух годов от роду. Лицо его было достаточно бледнее, чем у жителей Османской империи, а самым странным было то, что один глаз ребёнка был светло-карий, а второй — ярко-голубой, как море в солнечный и жаркий день. Глаза излучали силу, которая была несвойственна для столь раннего возраста. На одной стороне лица, как и у Султана, у него был шрам, который тянулся от брови до щеки. Мальчик не был османом. Его вид не подвергал сомнениям, что он азиат. — После меня именно он станет вашим правителем! Любите его так, как любите меня и относитесь со всем уважением и преданностью, которую питаете ко мне! Любой, кто посмеет оскорбить моего сына, будет казнён! — таковы были слова султана, которые каждый житель империи, проживающий в то время, запомнил навсегда. Никто не решался высказать своё недовольство самому Султану, но с того времени, как правитель привёз с собой ребёнка, разговоры и перешёптывания не прекращались. — Этот чужеземный ребёнок никогда не станет достойным правителем Османской империи! — говорили почти все жители, от детей до стариков, от бедных до богатых. Никто не хотел принимать, что ребёнок, найденный на чужой земле и отвергнутый жителями своей стороны, станет править их страной после смерти Султана. Сам же правитель тем временем обучал мальчика владеть мечом и другими видами оружия. Султан не держал гарема, из-за чего многие недоумевали, но тот был непреклонен. Так, не вступая в связь ни с одним омегой, Сулейман смог стать отцом. — Султан Сулейман, вашему сыну уже семь лет, но он не сказал ни единого слова! Как же он будет править страной? — вопрошал самый верный и самый любимый слуга Султана — Муса. — Видимо, ещё не время, Муса. Он заговорит, когда это станет необходимым, — беззлобно отвечал Султан без капли сомнения в голосе. Казалось, он уже знал будущую жизнь своего названного сына наперёд до самого конца. Многие продолжали сомневаться, хотя самые лучшие лекари империи говорили, что мальчик здоров, а причину, по которой он не говорит, найти не могли. Каждый день мальчик безмолвно бродил по дворцу, мог часами сидеть в библиотеке, листая книги. Он рос совершенно спокойным ребёнком с чистым, но сильным взглядом. К Султану мальчик относился с уважением, как и подобает хорошему сыну. Отец понимал его без слов и ни разу не разочаровывался в ребёнке, заботился и отдавал всю любовь, которую только мог. Лишь при виде своего сына его обычно холодный взгляд светился радостью и гордостью, которая таилась в сердце мужчины. Когда мальчику было почти девять лет, он проснулся посреди ночи и, встав со своих покоев, произнёс в полный голос: — Меня зовут Тэхён. В тот же час пробудился весь дворец. Слуги сновали туда-сюда, едва ли не сбивая друг друга с ног и возбуждённо повторяли: — Сын Султана заговорил! Его имя Тэхён! Слуги своими воплями разбудили и самого Султана, который спал спокойным сном. Но он не разозлился из-за прерванного сна, когда до него донесли, что его любимый и единственный сын заговорил впервые за столько лет. С тех пор мальчика нарекли Тэхёном. Ранее же маленького альфу не называли по имени ни окружающие, ни отец. Теперь же у Тэхёна появилось имя, которое дали ему ещё тогда, когда он жил в своём родном государстве. Возможно, так нарекли его родители, — сам Тэхён этого не помнил, знал лишь, что таково его имя, на этом его воспоминания обрывались. С того времени, с которого он начал помнить себя уже будучи во дворце, Тэхён знал, что чужой здесь. Понимал это, когда смотрелся в зеркало, когда на него косились даже слуги и когда слышал перешёптывания за своей спиной. Не надо было большого ума, чтобы понять, что ему здесь не рады. Даже дети, с которыми Тэхёну доводилось играть, его не жаловали, старались избегать мальчика во время игры, а если тот замечал это, сразу же говорили, что им нужно идти, потому что у них есть неотложные дела и им нужно помочь своим родителям с чем-либо. Тэхён был далеко не дурак, чтобы расценивать эти оправдания как правду, и был далеко не слепым, чтобы не видеть, как ребята, покинув двор, начинали играть друг с другом, громко смеясь и перекрикиваясь. Но мальчик никогда не задавался вопросом, что именно с ним не так — ответ на этот вопрос лежал прямо на поверхности. Каждый его вопрос насчёт такого отношения к себе со стороны окружающих познавался в сравнении. Тэхёну нужно было всего лишь посмотреть на себя в зеркало, а потом сравнить себя с другими детьми. Внешние различия были слишком броскими, чтобы просто проигнорировать их и сделать вид, будто никаких отличий нет и в помине. Мальчик это понимал, поэтому ни разу не злился и не обижался на детей. Понимал ведь, что чужой и никогда родным не станет. Никого не волнует, что он наследник и в скором времени будет править Османской Империей. Все предпочитали не думать об этом неоспоримом факте, пряча его где-то глубоко внутри себя и сосредотачиваясь на ненависти к юному сыну Султана, которую они испытывали в данный момент. Но не все люди предпочитали просто молча ненавидеть и, в конце концов, просто мириться с существованием Тэхёна в их Империи. Были люди, которые предпринимали попытки избавиться от юного альфы. Первое покушение на жизнь Тэхёна было совершено, когда мальчику было одиннадцать лет. В то утро мальчик в одиночестве гулял в саду и напевал какую-то песню, придуманную им самим. Мотив не менялся, лишь слова могли переставляться и заменяться на другие. Тэхёну, у которого не было друзей и даже просто тех, с кем он мог поиграть, приходилось развлекать себя самостоятельно, не прибегая к окружающим людям. — Здесь так красиво… Бостанджи? Что ты здесь делаешь? — мальчик обернулся к альфе средних лет. Но лицо мужчины увидеть не успел — тот в считанные секунды вонзил кинжал в спину Тэхёна, сразу же убегая прочь, не потрудившись лично убедиться в смерти будущего правителя. Тэхён же тем временем с тихим хрипом опустился на землю, чувствуя тёплую кровь, которая уже алой струёй стекала по спине, пачкая одежду. Парень слабел, не находя в себе сил даже попытаться добраться до дворца, и понимал, что умирает. Страха перед смертью у Тэхёна не было, но одна мысль умереть вот так, от рук бостанджи, имени которого даже запоминать не стал, заставляла оставшуюся в венах кровь кипеть и ярость будила. Тэхён был вывезен с родных земель и спасён Султаном не для того, чтобы умереть вот так бесчестно, от кинжала этого непривилегированного слуги! Тэхён должен вырасти и стать достойным правителем страны, с которой кровью не связан, но к которой любовь с самых малых лет питает, в которой его жизнь началась и в которой все его воспоминания хранятся. Для того ли жизнь Тэхёна спасена была, чтобы так нелепо и неожиданно оборваться? Бессильно ударив ладонью по земле, парень почувствовал непреодолимую слабость и желание поспать. Рухнув на землю вниз лицом, Тэхён закрыл глаза. *** — Султан Сулейман, о чём Вы так сосредоточенно думаете? — на Тэхёна смотрит Ахмет Кафтанджи-башá. Во взгляде его никакой злобы и недовольства не видно, но молодой альфа был крайне напряжён, потому что на Султана смотрели крайне злобно все присутствующие. — Думаю, нам хотят объявить войну. Так как отношения и без того напряжённые, я считаю, что смысла прятаться от войны нет, — голос Тэхёна заставляет присутствующих содрогнуться. Как бы они ни ненавидели своего нового правителя, бояться его никогда не переставали. У них было много оснований бояться. Своенравный и странный, никогда нельзя было знать, что он предпримет при бедствиях, страшный в гневе. Грани и потаённые черты характера, которые открывались с самых неожиданных сторон, открывались тогда, когда люди забывали, кто сидит перед ними. Казалось, Тэхён всегда играет по своим правилам и никому не позволит их нарушить. Несмотря на свою своенравность, инфантильным мужчина никогда не был. Всегда старался принять правильные решения и справлялся с этим просто прекрасно. Не допускал ошибок и никогда не давал повода сомневаться в себе. Но люди не видели в нём достойного Султана, продолжая брызгать ядовитыми словами тогда, когда тот не находился вблизи. Пытались острыми и ядовитыми словами, которые отравленными иголкам подобны заколоть, да только каждые их мерзкие слова словно зеркалом отражались, ударялись о широкую спину правителя, гнулись и отлетали в них самих. Будто бы Тэхён самим Аллахом благословен был. Удача никогда его не покидала, даже после смерти отца его. Все так ждали его падения и того, как тот развалит Империю сразу после смерти прошлого Султана. Тогда-то его по праву можно было бы людскому суду предать и даже казнить самым жестоким образом. Но время шло, унося гибель отца Тэхёна в прошлое, а Империя стояла целая в достатке и процветании, словно Султан даже после своей смерти продолжал ею править. Будто воскрес в лике Тэхёна, приняв только обличие своего названного сына. Ничего не менялось, и многие люди уже признавали Тэхёна своим Султаном, но для тех, кто продолжал чужеземца ненавидеть, отсутствие изменений становилось причиной бессонных ночей и постоянной заходящей в самый мозг желчи и жгучий ненависти, которая отравляла только их. — Вы хотите объявить войну? Но, Султан Сулейман, год и так выдался тяжёлым, мы потерпели неурожай… — Ахмет дрожащими руками одежду свою теребит, слова лишнего сказать не решается. Страшно становилось, особенно это усугублялось бесстрастным взглядом разноцветных глаз правителя. Когда Тэхён смотрел абсолютно без эмоций, похоронив их внутри себя, то любой от страха готов с ума сходить. Гетерохромия, которую раньше никому видеть не доводилось, и шрам, который альфа на своей земле получил ещё будучи совсем ребёнком, заставляли людей останавливать свою речь и со страхом смотреть на Тэхёна, ожидая его эмоций. — Я не говорил, что собираюсь обрушиться на них войной прямо сейчас. Они пока что втираются в наше доверие, заставляя терять бдительность. Разумеется, они хотят усыпить все наши подозрения в их сторону. Видя напряжение по отношению к себе, сами начинают бояться, что струну, которую они натянули до предела, разорвём мы. Иными словами, они сами боятся, что мы объявим войну раньше них и застанем их врасплох. Именно поэтому я тоже не собираюсь бросаться в битву ничего ровным счётом не обдумав. Нужно выждать подходящий момент, а на данный момент нам не остаётся ничего, кроме как готовиться к войне и наблюдать. Ничего другого предлагать не нужно, я считаю это решение единственным в данном случае. Думаю, на этом мы можем завершить обсуждение, — Тэхён поднимается со своего места, этим показывая, что вопрос в повторном обсуждении больше не нуждается, и направился к выходу. — У нашего Султана не всё в порядке с головой, — шипитядовитой змеёй тайный советник, будучи крайне рассерженным. — Разве будет нормальный человек держать во дворце хищника? Где он нашёл, в конце концов, это чудовище? Дворец — не скотный двор, чтобы держать здесь всяких тварей. Они ведь гря… — пожилой альфа договорить не успевает, потому что прямо в тот момент Тэхён, который уже собирался уйти прочь, в доли секунды оказывается прямо перед лицом напуганного советника. — Никто не смеет называть моего волка тварью. Да, возможно, он чудовище, но только для таких, как вы, людей, которые не научились следить за своим языком, прожив довольно долгую жизнь, — Тэхён голоса не повышает, только советник за эту недолгую речь уже в сотый раз потом обливается. Тон Султана, жёсткий и напряжённый, как натянутая над тюрьмой колючая проволока, вонзалась глубоко, разрезая кожу и пробираясь к самому сердцу. Тэхён сейчас и сам волка напоминал, который на свою добычу смотрит. Глаза налились ненавистью, будто ещё ярче стали от зажжённого бесами огня внутри. Один глаз, который по цвету океану сроден, стал сначала ярким, готовым ослепить, а затем тёмно-серым, как море перед штормом, грозя советнику обрушиться девятым валом. Другой глаз, который был карий, словно горящее дерево вспыхнул. В этот момент он и правда готов был казнить советника при всей Империи, настолько сильно тот посягнул на его честь. — Я был недостаточно строг с вами, поэтому вы позволяете себе такие вольности, — режет своим ледяным голосом по внутренностям обнаглевшего советника. — Но не волнуйтесь, я обязательно исправлю это и впредь не допущу своих ошибок по отношению к вам. И если ещё раз я услышу подобное, то вы лишитесь не только титула, но и головы. Это касается всех, — Тэхён выпрямляется, отвёл взгляд от обмершего и побледневшего советника, переводя его на всех присутствующих, не задержавшись глазами ни на ком отдельном. Все лица казались ему одинаковыми, как и повадки этих альф. Никто из людей, с которыми Тэхён сейчас находился в одном помещении, по-настоящему не был предан Султану и при первом удобном случае переметнулся бы на сторону более сильного соперника. Единственное, что держало их рядом с Тэхёном — лишь отсутствие более сильного альфы, который мог бы потягаться с Тэхёном. Разумеется, такого человека во всей Османской Империи найтись не могло — никто бы просто и глаз не решился поднять на своего правителя. Он был им до самой смерти ненавистен, но люди были слишком слабы, и дело не только в физической слабости. Все, абсолютно все, они сомневались в своих силах. Султан был для них похлеще грома среди ясного неба, но куда более непредсказуемый. Никто не готов был дать руку на отсечение, предсказав без единой доли сомнения, в каком настроении Султан пребывает на данный момент. Никто этого не знал, не знает и не узнает никогда. Никто из этих жалких людей, которые Тэхёна ненавидят, такой чести не удостоятся, обречённые вечно гадать, что сделает Султан на очередную их дерзость. — Я всё понял, пожалуйста, только смилуйтесь, у меня семья, двое ещё совсем маленьких сыновей, которые в силу своего возраста не смогут прокормить себя, а супруг мой тяжело болен и не в силах работать. Я у них единственный кормилец, — пытается разжалобить правителя советник и нервно теребит пальцы рук друг об друга. От этого зрелища Тэхён не испытал ничего, кроме отвращения. — Хочешь, чтобы я тебя пощадил только потому, что ты сейчас прибываешь не в самом лучшем положении? — Тэ силится поймать взгляд советника, который никак не мог замереть на одной точке. Маленькие чёрные глазки альфы бегали туда-сюда, пребывая в самом что ни на есть ужасе. — Нет, нет, я вовсе не хотел вызвать жалости с Вашей стороны, Вы не так всё поняли! — советник принимается активно жестикулировать и вдобавок ко всей этой омерзительной картине начал истерично смеяться. — Вы меня принимаете за дурака? Так я вас всех распустил, что я для вас страждущему безумцу под стать? — Тэхён сверкает глазами на всех присутствующих, но голоса так и не повысил. Никогда своего самообладания не терял, даже будучи в самом страшном гневе. — Ваше семейное благополучие с самого начало зависело не от меня. Вы сами приговариваете себя к смерти, — правитель бросает взгляд советника, который уже весь съёжился, не надеясь получить даже секундное расслабление. Другие же присутствующие смотрели на Тэхёна, задавая ему безмолвный вопрос. — Это не моя вина, что вы не приучены видеть грань, которую переступать нельзя ни в какой ситуации. Не моя вина и в том, что вы не умеете признавать свою неправоту, а лишь давите на жалость своими семейными бедствиями. При всём этом — вы все отнюдь не бедны. Вам не приходится каждый день просыпаться и думать, где же достать еду на сегодняшний день и как смотреть в глаза своим умирающим с голоду детям. Вы имеете всё, но продолжаете ныть и жаловаться. — Но повелитель… — неуверенно собирается возразить Султану Ахмет, но тот даже не замечает его чуть было начатой вслух мысли и продолжает говорить всё то, что заслужили советник и многие другие пригретые Султаном богачи. — Я собираюсь лишить тебя титула. Может, ты хотя бы тогда перестанешь жаловаться и подумаешь о том, как бы улучшить своё материальное положение, — Тэхён смеряет советника безразличным взглядом, а тот впервые за всю речь мужчины вскидывает подбородок, спеша возразить. — Султан Сулейман, Ваш отец назначил меня на эту должность, и я всегда преданно служил ему, за что получил доверие! Эта должность дана мне по праву! — советник срывается на крик, вскакивая со своего места. — Я делаю выводы из того, что вижу. Ты не заслужил этот титул, по этой причине я имею полное право лишить тебя этого. Возможно, ты был ценным для моего отца, но для меня ты не принёс никакой пользы, — холодно произносит Тэхён, оценивая глазами взбеленившегося альфу. Тот уже в припадке биться был готов. — Султан Сулейман, Вы не слишком торопитесь? Может, передумаете и примете иное решение? Зачем так резко?.. — Ахмет не понимал, откуда только набрался такой смелости Тэхёну перечить. Перед ним всегда был безумно слаб и безмолвен, а сейчас уверенно мысли излагает, будто и не знает вовсе, с кем честь имеет говорить. Уверенности меньше не становится даже тогда, когда мужчина поднимает на него взгляд, готовый молнии метать. — Если человек бесполезен сейчас, то пользы от него никогда не будет. Нет смысла менять решение и давать шанс человеку, который уже сформировался во всех понятиях. Потому что до самой смерти таким останется, — Тэхён в последний раз смотрит на полумёртвого советника и выходит из зала, не желая больше никого слышать. Никого больше не замечая и не слушая, Тэхён быстрыми шагами преодолевает расстояние из дворца до сада, точно зная, зачем именно идёт. Немедленно нужно себя успокоить… Уходя всё дальше вглубь сада и игнорируя всё живое вокруг себя, Тэхён выпрямляется перед финиковым деревом и смотрит на него с нескрываемым удовольствием. Осмотрев дерево, Султан скользит взглядом к корням, осматривая землю. Дожди и время смыли с неё красное пятно его собственной крови, которую Тэхён потерял после покушения бостанджи. Перед глазами вставал образ беспомощного одиннадцатилетнего себя, который в собственной крови утопал и ничем помочь себе не мог. Ослабевший, почти умерший… Тэхён на корточки перед деревом опускается и проводит ладонью по раскалённой на солнце земле. …Бесполезный для самого себя… Жар от земли тут же нагревает холодную ладонь и сильно расслабляет. Казалось, мужчина коснулся не земли, а руки любимого человека. Тэхёну не доводилось ранее влюбляться в кого-то и уж тем более ощутить тепло любимого человека на своей коже, но он всегда считал, что прикосновения к любимому человеку должны быть именно такими. …Трепетными, осторожными, тёплыми, самую малость боязливыми. Соприкосновение двух ладоней без всяких грубостей, осторожное сплетение пальцев, совсем аккуратное и малость неуверенное. Ладони друг друга сцеплены вместе, но никто из двоих не держит их силой, лишь слегка сжимая, позволяя отстраниться в любую секунду… Тэхён хотел бы это ощутить на себе хоть раз. Мужчина, имеющий возможность заполучить себе кого угодно, предпочёл просто изредка представлять, как встретит любовь своей жизни, как будет касаться её и испытывать счастье от этого. Зачем ему миллиард омег в гареме, если даже при взгляде на них он не испытает ни малейшей радости? …Смотреть, без всякого желания прикоснуться… Он скорее умрёт, чем будет с омегой, который за всю жизнь не сможет сделать Тэхёна радостным одним своим существованием… Выпрямившись в полный рост, мужчина вновь смотрит на дерево, не отвлекаясь больше ни на что. Все люди уже до жути приелись и надоели до невозможности. Так бы хотелось выпроводить их всех или предать казни, но делать этого ни в коем случае нельзя. Так он потеряет доверие от тех, кто всё ещё был ему искренне предан. *** — Почему ты снова сидишь без дела? Какой же из тебя будет омега, который даже по хозяйству ничего не делает? Так ты никогда замуж не выйдешь! — недовольный голос папы разбивает хрустальную перегородку от всего мира, которой Чонгук отгородился в своих мыслях. Омега отрывает взгляд от сухой земли и встречается взглядом с папой, который взглядом уже молнии метал. — Здравствуй, папа, я уже закончил со своими делами, — поспешно вскакивает и пытается как можно более грациозно склониться в приветствии перед папой. Рядом с ним всегда пытается быть серьёзным и зрелым омегой, хотя сам всегда знал, что таковым он не является и являться не станет… Старший омега на это лишь поджимает и без того тонкие губы. Сердится. Снова сердится на сына, который изо всех сил пытается ему угодить. Ён всегда пытался сына хорошо воспитать и сделать из него омегу, которого без труда семья хорошего альфы примет, но Чонгук всё время делает что-то не так, в его движениях нет грациозности и полного повиновения, лишь детская лёгкость и небольшая неуклюжесть, которая обостряется, если омегу начнут поторапливать или же в грубой форме начнут говорить ему о недочётах или ошибках. Парень слишком тонко чувствует чужое настроение и уж тем более без труда определит, когда им недовольны. Знает, что сам виноват в том, что на него сердятся, но ничего не может поделать с собой — стоило лишь только встретиться с гневным взглядом папы, как слёзы уже текли по бледным щекам, лишая возможности посмотреть на ещё более недовольное лицо папы. — Приведи себя в порядок, твои волосы растрепались, а одежда мнётся. Кто возьмёт в мужья омегу, который совершенно за собой не следит? — Ён с ноткой разочарования во взгляде смотрит на омегу, который уже снова начинал расстраиваться и в глазах которого стояли слёзы, но всё же добавляет ещё одно замечание: — Ещё и горбишься. Это замечание становится последней каплей для и без того слабой устойчивости к слезам, и Чонгук начинает плакать. Без громких всхлипов и лишнего шума. Только кристальные слёзы по фарфоровым щекам катятся… — Будешь так на каждое моё замечание реагировать? Я тебе их делаю для твоего же блага, чтобы ты стал гордостью семьи и удачно смог выйти замуж, а ты сразу в слёзы! Кому захочется нянчиться с омегой, который от любого сердитого взгляда в слёзы ударяется? — Ён смотрит на плачущего подростка, но утешать даже не собирается. Пытается холодностью и суровостью вырастить из парня достойного по всем стандартам омегу, но Чонгук почему-то никак по этим стандартам не шёл, где-то, да и допускал ошибку. То рука, разливающая ароматный чай, дрогнет, и капли горячей жидкости попадут на одежду, то засмеётся от всей души, совершенно искренне, без всякого сдержанного искусственного хихиканья, чем тут же бурю недовольства со стороны папы вызовет, да ещё и едкое замечание со стороны другого семейства в свой адрес услышит. В такие моменты Чонгук ненавидел себя до дрожи, сожалел, что вообще такой неправильный на свет появился. Он был согласен с тем, что с его стороны довольно много ошибок и несоответствий со стандартами, установленными ещё с древности, но никак не мог согласиться с тем, что его нелепость — вина папы. Разумеется, Чонгук считал в этом виноватым лишь себя: разве папа, который всегда хорошо его воспитывал, виноват в том, что его сын такой неуклюжий и бестолковый? Нет, конечно! Всё это личные проблемы Чонгука. Эти проблемы пришли в семью Чон с его рождением, и избавиться от них можно будет только со смертью младшего омеги… Сколько раз Чонгук пытался стать правильным и сколько раз так и не смог? Сколько раз боролся со своей неуклюжестью, которая ещё с годами становилась только сильнее? Парень уже и не помнит, когда в последний раз был доволен сам собой. — Ты так никогда почёта в семью не принесёшь! Останешься позорным следом, который не сотрёшь! — кричал ему Ён всякий раз, когда Чонгук выводил его из себя. Старший омега никогда не чувствовал себя виноватым за это, скорее наоборот, был доволен, что указал парню на все его недостатки сполна. Ён хоть и был омегой, который соответствовал всем стандартам, установленным обществом, но чуткостью никогда не отличался. С мужем вёл себя скромно и услужливо, но нежным папой стать не смог. — Извини, папа, я постараюсь исправиться, — Чонгук опускает голову, взглядом утыкается в землю и едва слышно шмыгает носиком, подавляя всхлип. Он уже устал пытаться. — Исправляйся, исправляйся, тебе как раз это нужно, — говорит без всякого сожаления старший омега и наконец отворачивается от сына. — За какие грехи мне такая радость досталась? Двое детей и ни одного альфы! Проклятье какое-то, не иначе. Кто ж дань предкам отдавать станет? Ладно Насэм, за него волноваться незачем, он всегда был умным и красивым омежкой, так что из него будет прекрасный муж для альфы из высокого сословия. А что будет с Чонгуком? Годы меня не молодят, на кого же его оставить в случае моей кончины? Он ведь непутёвый совсем, кому ж он только такой нужен будет? До самой старости один будет от своей же глупости! Давно взрослеть пора, а он… — Ён глубоко вздыхает и уходит, постепенно скрываясь от взгляда пары круглых и любопытных детских глаз. — Ох, генерал Ли, что привело вас к нам? — Чонгук поднимает голову и поворачивается в сторону, откуда слышался взволнованный голос папы. Почувствовав неладное, омега, бесшумно шагая по высохшей от палящего солнца земле, притаился за углом дома, едва дыша от волнения. Сердце подсказывало, что сослуживец отца пришёл далеко не просто так. — Во дворце сейчас неспокойно. Тут и там всё разговоры о войне. Даже маленькие дети и те обсуждают предстоящую войну с османами, — генерал Ли, одетый в доспехи, стоит напротив Ёна, который только и мог, что тихонечко вздохнуть и прижать ко рту маленькую ладонь. Вид у обоих крайне напряжённый. — Так война всё-таки ожидается? Без этого никак не обойтись? Неужели так сложно задобрить их Султана! — взволнованным и громким шёпотом вопрошает старший омега, глядя на генерала едва ли не умоляюще, будто тот мог остановить напряжённую обстановку между двумя странами. — К сожалению, османы всегда были довольно воинственными и никогда не прощали даже двусмысленного взгляда в свою сторону, что уж тут говорить о словах! Мало того, если с их ныне покойным Султаном и можно было договориться мирно, без войны, то с его сыном это сделать будет невозможно. Поговаривают, он даже мнение советников в толк не берёт, решение всегда за собой оставляет. С ним невозможно договориться, страшно даже представить, насколько он кровожаден! Была б его воля — воевал бы не переставая! — выплёвывает генерал Ли со всей ненавистью, а младший Чон на несколько секунд дышать перестаёт от ужаса, словно его в ледяную воду с головой опустили. — Но ведь с начала его правления не было ни одной войны! Османы ведь ещё не нападали на нас и не нанесли никакого урона! Почему бы просто не попробовать с ним договориться? — настаивает на своём Ён, позабыв, что его вообще никто спрашивать не станет, ибо не омежье это дело, в войны лезть. — Безопаснее и проще в логово тигра безоружным спуститься и живым остаться, чем с Султаном договариваться. Он сам похуже хищника, никогда не поймёшь, когда его терпение иссякнет. Того и гляди, набросится и глотку перегрызёт, подобно своему волку, которого он на территории их дворца держит, — генерал Ли на секунду бросает взгляд на дом, будто почуяв чужое присутствие, а Чонгук только сильнее в стену вжимается. — Боже, какой кошмар! Этот мир слишком жесток! — Ён громко всхлипывает и закрывает лицо ладонями. — Сожалею, но это действительно так, — со вздохом произнёс альфа. Было видно, что и он сейчас нервничает не меньше омеги, но позволить себе заплакать попросту не мог. — Император собирается объявить войну Султану раньше, чем это сделают османы. Мы постараемся сделать всё возможное, чтобы потерь со стороны мирных жителей было минимальное количество. Не паникуйте, пожалуйста, и не плачьте. Вам не к лицу слёзы. Лучше вам с сыновьями переехать подальше от столицы, туда, где вы можете быть в безопасности. Ваш муж всегда был моим самым лучшим другом, поэтому защищать вас — дело моей чести и благодарности за всё, что ваш муж для меня сделал. Ну же, перестаньте ронять слёзы, — просит генерал Ли с нежностью в голосе. К Ёну всегда нежные чувства питал, но другу его уступил… — Но ведь нам совершенно некуда податься! Этот дом построен так давно, и других родственников у меня не осталось. Генерал Ли, разве всё настолько серьёзно? Разве война планируется на долгое время, раз нам придётся покинуть свой дом? Какова вероятность, что нам уже некуда будет вернуться?.. — в глазах старшего Чона застывает жас. Одним взглядом желал только одного — опровержения своих ужасных предположений. Страх Ёна вполне можно было понять — он родился в спокойное время и до сих дней жил в спокойствии и без всякого страха войны. Ён никогда её не видел, но знал, какие потери она может повлечь за собой и к чему может привести. От одного государства может остаться лишь один пепел, в случае если войска императора потерпят поражение. Корё запросто может проиграть, потому что с османами ей не тягаться, Ён это прекрасно понимал. Стоило ему лишь только представить, как он вместе с детьми возвращается в столицу к дому, от которого осталось лишь пепелище, сердце Ёна сжималось и начинало метаться, подобно дикому зверю, запертому в клетке, громкие стенания роняя. — Послушайте, я не могу обещать и гарантировать, что произойдёт, а чего не случится. Спросите кого угодно, хоть самого императора — никто не сможет ответить вам точно. Мы можем предполагать и примерно высчитывать шаги, но с большей долей вероятности наши расчёты не оправдаются. Так что прошу, впредь не задавайте таких вопросов, ответа на которых никто не знает. Не терзайте себе душу, просто переезжайте, — мужчина осторожно касается ладонью плеча омеги, осторожно погладив кончиками пальцев. Чонгук в это время с интересом наблюдает за тем, что разворачивается в нескольких метрах от него. Он и понятия не имел, что отношения генерала Ли и папы такие близкие. Он не мог знать, что они испытывают друг к другу. — Хорошо, я сделаю так, как вы мне сказали. Спасибо большое за вашу участливость, наша семья очень благодарна вам, — Ён склоняет голову перед генералом Ли. Второй поспешил положить ладони на плечи Чона, лбом едва ли не касаясь лба Ёна. Генералу хотелось обнять и утешить омегу, прижать к себе и прижаться губами к бледному лбу, уберегая от всего на свете. Много раз уже пожалел о том, что отказался от своей любви, открыто не выразил свои чувства сразу же, когда на то была возможность. До сих пор себя за это ненавидит, хотя уже давно понял, что изменить ничего нельзя — слишком много воды утекло. Ён уже давно вышел замуж и родил двоих детей, которые сами вот-вот будут готовы к замужеству — не слишком ли поздно исправлять ошибки юности? Ещё много лет назад забросил и пустил всё на самотёк, вот и результат — лучший друг успел намного раньше, и Ён ответил ему взаимностью. Ли для себя решил, что не будет называть причину своего одиночества так прямолинейно — уже привык говорить, что просто великодушно уступил Ёна другу. — Защищать вас — дело моей чести, я же уже сказал вам. Я всегда буду защищать вас, даже если ради этого придётся пожертвовать жизнью. Вы и правда очень ценны для меня, поэтому я сделаю ради вас всё возможное. — Ох, не стоит настолько рисковать собой! Вы и так делаете достаточно, зачем же рисковать жизнью? Вы ещё вполне молоды, чтобы так просто отдать жизнь ради меня. У вас ведь даже нет своей семьи, вы не должны… — Должен. Это моя главная обязанность, которую я должен выполнять любой ценой. Не думайте об этом слишком много и не нужно постоянно меня благодарить. Я делаю то, что в моих силах, и не прыгаю выше головы, поэтому вы не должны быть благодарны мне и чувствовать себя в долгу, — генерал Ли задерживает взгляд на Ёне. В тёмно-карих зеницах стояла вся боль, которую скопил в себе мужчина за всё время с того самого момента, как влюбился в чистого и нежного омегу, который тогда ещё не был ничем обременён и подолгу смотрел в небо, гадая о своём будущем. Никогда даже в толк не брал, что будет проживать свою жизнь точно так же, как и все другие омеги из достаточно обеспеченных семей.. — Ваш младший сын так похож на вас. Когда я впервые встретил вас, вы мечтали о своём будущем, как Чонгук сейчас, — генерал Ли чуть приподнимает уголок губ, но на его лице не читалась истинная радость, которая провоцировала улыбку. Его глаза оставались печальными, а сердце разбитым. Ничто не могло излечить изодранную душу, на которой каждый день рубцевались старые раны и поверх них открывались новые, доставляя боль. Такую боль даже боевые ранения причинить не могли. — Раньше я и правда был слишком глуп и наивен, думал, что для меня уготована какая-то иная судьба, интересная жизнь. Я мечтал о жизни, полной особенных приключений, где нет замужества и помолвки, на которой ты присутствуешь ещё в родительской утробе. Тогда я ещё многое не умел… — О чём вы говорите? — говорит одними губами, а сердце уже миллиарды взрывов на куски разрывает. Догадывается, о чём говорит любовь всей жизни, но боится озвучить свои догадки, позволяет Ёну самому договорить начатое. Всех богов молит, чтобы его догадки были жалкими ошибками, выдумками, созревшими в больном мозгу, который ни о чём, кроме битвы, не ведает. — Например, притворяться. Тогда я этого не умел, а теперь умею, — Ён пожимает плечами, будто говорит о чём-то обыденном. Словно не ведает настоящего смысла собственных слов. Недаром же сказал, что притворяться научился. — И правда, научились. Что ж, думаю, мне уже пора идти. Берегите себя, пожалуйста. Если с вами что-то произойдёт… — генерал Ли уходит, не договаривая, будто с самого начала говорил лишь сам с собой. Не договорил самого главного. Если с Ёном что-то произойдёт… …Для генерала эта жизнь потеряет смысл. — Папа! — Чонгук выбегает из своего укрытия, больше не видя смысла прятаться, и подлетает к Ёну, который стоит и глядит в сторону ушедшего генерала Ли, который ещё несколько минут назад скрылся из виду. — Вы с генералом Ли… любите друг друга? Младший омега с нежностью и сочувствием смотрит на Ёна. Сердце сжимается, глядя на родителя, который выглядит сейчас крайне подавленно. В глазах слёз нет, но даже их отсутствие не делает вид Ёна более счастливым. Взгляд устремлён будто бы прямо перед собой, подсохшие губы распахнуты. Стоит полнейшая тишина, слышно только прерывистое и частое дыхание старшего Чона. Казалось, Ён вовсе не слышал вопроса и Чонгук уже было подумал, что это действительно так, как взгляд папы, пылающий злостью и недовольством, устремился на него. — Тебе заняться больше нечем, кроме как задавать мне дурацкие вопросы? У тебя нет других дел? — гневные фразы без всякой вопросительной интонации, посыпались на Чонгука, тот уже начинал жалеть, что вообще спросил. В его случае молчание и полнейшее послушание — единственные вещи, которые могли помочь ему казаться чуточку лучше перед папой, или хотя бы остаться на том же уровне в его глазах, не опускаясь ещё ниже. — Папа, я… — Довольно пустых разговоров! По-моему, на сегодня их для тебя более чем достаточно. Надо же! Стоит только моему младшему непутёвому сыну открыть свой рот, как из него сразу сыплются неуместные вопросы! Лучше бы тебе было родиться немым, нежели говорящим. Твой язык мелет абсолютную чушь. Ты доставляешь одни лишь проблемы, почему не можешь проявить хотя бы каплю уважения и быть более полезным? Даже несмотря на то, что ты родился омегой, ты можешь принести почёт нашей семье, став хорошим мужем и родив ему детей. Вот, посмотри на Насэма — старший сын самого императора заинтересовался в нём и влюбился до беспамятства, потому что твой старший брат немногословен и крайне аккуратен во всём. Он изящный, хрупкий и послушный — эти качества и заставили принца влюбиться в него. Но ты ведь у нас не такой! Что ни день, а от тебя всегда куча проблем! На что ты вообще годен и для чего ты родился? Твоё назначение в жизни уже известно, так почему же ты противишься? Так ты никогда не принесёшь почёта в семью! Для чего ты так себя ведёшь? Нарочно порочишь имя нашей семьи? — Ён говорил тихо, не повышая голоса, но Чонгуку не становилось от этого приятнее. Каждая фраза отзывалась болью в грудной клетке, сердце будто трескалось, отламываясь по кусочку. Мальчик закусил губу едва ли не до крови, чтобы не позволить всхлипам и слезам вырваться наружу. Он ничего не делал нарочно и уж тем более с умыслом опорочить собственную семью. Разве можно винить его в том, что он такой есть и не умеет притворяться. Но Чонгук обязательно научится. Сделает всё, чтобы быть полезным и станет таким, каким его хочет видеть папа. Обязательно принесёт почёт в семью. Чего бы ему это ни стоило… — Ты ведь знаешь, что мне тоже тяжело, но я усердно работаю над собой каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую чёртову секунду! Почему, почему никто не замечает, что мне тоже тяжело? Почему я всегда страдаю в одиночестве? — младший омега не сдерживается и повышает голос, хотя за всю жизнь не мог накопить достаточно смелости для подобного. Никогда бы не посмел вести себя так отвратительно, но нервы у него тоже не железные. Сил молчать уже не находится, а слова подбираются сами собой без особой сложности. Как оказалось, за все годы своей жизни он накопил достаточно, ему есть, что сказать. Чонгук злится, больше не боится этого чувства и смотрит за сменяющимися эмоциями на лице Ёна. Злость второго была уже не такой сильной. Омега был скорее удивлён такой смелой и открытой выходкой своего сына. Хоть Чонгук и был неуклюжий, его главной чертой характера была неуверенность в себе. Он не нравился самому себе и всегда боялся сделать что-то не так. Ён даже понятия не имел, как омежку расстраивают свои ошибки и как тяжело ему их отпускать. — Омеге из приличной семьи не пристало так выражаться. Не забывай, какого статуса наша семья. Если будешь так выражаться, на тебя в жизни никто внимания не обратит. Вбей себе это в свою бестолковую голову как следует, надоело уже каждый раз повторять тебе одно и то же. Пойди в дом, Юджин поможет тебе переодеться в нарядную одежду к приёму важных гостей, — Ён снова сердито поджал губы и отвернулся от сына, этим показывая, что разговор закончен. Чонгук лишь поклонился папе на прощание и медленными шагами пошёл к дому. Желания плакать больше не было, спорить тоже больше не хотелось. В груди начинало разливаться неприятное чувство пустоты, будто бы обширный пожар выжег почву в виде эмоций дотла. У Чонгука пропало желание говорить с кем-либо, он хотел просто подчиниться приказу папы, потому что так проще. Намного проще. Чонгук шёл и смотрел перед собой немигающим взглядом, у него было ощущение, что он вот-вот потеряет сознание. — Молодой господин, вы выглядите бледнее обычного. Вы нездоровы? Может быть, вам следует прилечь? — голос Юджина приводит Чонгука в себя. Он удивлёнными глазами смотрел на омегу и не мог понять, каким образом слуга оказался здесь. — Ты давно стоишь здесь, Юджин? — Чонгук спрашивает это совсем тихо, словно бы и не хотел, чтобы Юджин слышал его вопрос. Парень предполагает, как выглядит сейчас со стороны и каким глупым предстаёт перед слугой, но ему и правда необходимо знать, как давно Юджин стоит рядом с ним и пытается дозваться до него. — Я подошёл к вам сразу же, как вы отошли от господина Кима, молодой господин. Вы выглядите очень болезненно, может быть, вам и правда стоит прилечь? Вы вот-вот упадёте в обморок, — Юджин искренне переживает за молодого господина, потому что питал к нему самые добрые чувства. Было в Чонгуке что-то такое, что роднило их с Юджином, даже несмотря на то, что первый был из семьи аристократов, а второй был из рода слуг, не имеющий даже своей фамилии. Оба были сильно привязаны друг к другу, потому что просто не могли иначе. И Юджин, и Чонгук видели друг в друге родственные души, которые были связаны сильнее, чем со своими семьями. Эти омеги всё равно были не такими правильными для своих семей — Юджин был слишком близок со своим господином, а Чонгук был просто неуклюжим и неправильным для замужества. Две неправильные личности сошлись вместе и спасли друг друга… — Ох, прости, Юджин, я просто немного задумался. Не переживай за меня, я вовсе не собираюсь падать в обморок, просто был не самый приятный разговор с папой, вот и всё, — Чонгук пытается выдавить улыбку, но даже не может толком поднять уголки губ — реальное состояние ломало маску притворства. — Папа сказал, что к нам сейчас придут особые гости и отправил переодеваться. Ты ведь поможешь мне, верно? — омега не особо любил кому-то приказывать, а по отношению к другу такого допустить тем более не мог. Юджин на это лишь улыбнулся, и его глаза стали походить на сияющие полумесяцы. — Молодой господин, помогать вам — это моя обязанность, которую я должен выполнять всю свою жизнь, — слуга говорит это с тёплой улыбкой на губах. Его ничуть не расстраивал тот факт, что он должен прислуживать своему господину до самой смерти. — Ну и всё же… Я не хочу, чтобы ты делал это только потому, что я тебе приказываю и ты не можешь иначе. Юджин, ты же знаешь, что я отношусь к тебе не только как к своему слуге, и просто не могу относиться к тебе потребительски. Никогда не смогу иначе. Ты в первую очередь мой единственный друг, которым я дорожу и которого безмерно люблю, — Чонгук опускает глаза в землю, а потом снова поднял взгляд на Юджина. Тот всё ещё смотрел на него с улыбкой и обожанием в глазах. — Мне не в тягость прислуживать вам, молодой господин. Я постоянно благодарю Судьбу за то, что прислуживаю именно вам. Вы безмерно добры ко мне, едва ли ваш брат смог бы относиться ко мне так же, как ко мне относитесь именно вы, — Юджин говорил без всякого притворства и желания умаслить своего господина. Слова шли у него прямиком из сердца в сердце Чонгука. Слуга не был тем, кто стал бы кривить душой и подлизываться, чтобы получить милость господ, он привык говорить по-честному, и если уж решил говорить тёплые слова, то делал это абсолютно искренне. — Юджин, я просто не могу иначе. Ты стал мне единственным близким другом, в трудное время только ты смог мне помочь, больше никого не оказалось рядом. Ты всегда вселял в меня надежду, заставлял поверить, что всё будет хорошо. Моё сердце всё ещё бьётся, потому что ты заставляешь меня верить в то, что хорошие времена всё-таки настанут, — голос у Чонгука начинает предательски дрожать, но он не останавливает свою речь, поспешно смахивая кристальные капли, которые катились по щекам. — Ты ближе ко мне, как никто другой. — Ну перестаньте, молодой господин, я сейчас разрыдаюсь, — голос слуги тоже начинает вибрировать, и он в спешке закрывает лицо руками, чтобы Чонгук не видел его слёз, но юный аристократ лишь делает шаг вперёд и крепко обнимает Юджина, одной рукой поглаживая спину омеги, а вторую уложив на его затылок. Слуга больше не сдерживается и начинает плакать, утыкаясь лицом в плечо своего господина. Рыдания заглушены, но прекрасно слышимы для Чонгука. Как бы тяжело ни было, они обязательно помогут друг другу и смогут вытащить друг друга из бездны отчаяния. Не оставят и сделают всё возможное друг для друга, что бы ни случилось… Им ничего не страшно, когда они есть друг у друга. И так будет всегда.