Lucidity(ясность)

С каждым вздохом дышать становилось все сложнее. Слишком чистый воздух верхнего города, почти невесом по сравнению с тяжелым подземного. Морской бриз бодрит, обдувая кожу и раны Экко, пока он прячется в тени, кусая губы, чтобы не зашипеть от боли и не вызвать подозрений у нескольких нервных пилтошек, шныряющих по докам нетронутого, сверкающего города прогресса. У него кружится голова. В ушах слабое жужжание, которое не проходит с тех пор, как Пауд… с тех пор, как граната Джинкс детонирует веселым взрывом неоново—розового цвета. Этого явно не было у него в планах. Черт, это пустая трата времени. У него горят уши. Голос на задворках разума, голос, который всегда звучал как голос Бензо или Ви, в зависимости от того, насколько сильно он обложался. Поджигатель предполагает, что у него началась лихорадка. Не очень умно было с его стороны провести всю ночь в холодном переулке, где ветер сразу окутывает тебя после купания, не так ли? Я должен был, Бензо. Либо так, либо сдох прям там. Экко закусывает губу и жадно пьет из почти пустой фляги, которую он украл у застигнутого врасплох моряка торгового флота. Его нога чертовски болит. Он думает, что у него начались галлюцинации. Туманные пятна плывут перед глазами поджигателя, когда он прислоняется спиной к стене. С каждым медленным последовательным закрытием его век, с каждым морганием появляются призраки. Давние близкие люди, которые, как ему думалось, он запечатлил краской на яркой от солнца мемориальной стене, и новые, которые все еще ходят, хотя и преследуются его так же, как и призраки прошлого. Они мелькают в его сознании и исчезают: дружелюбная улыбка Бензо между его впечатляющими бакенбардами. Ви, нахмурившись, показывает забинтованный средний палец. Серьезный взгляд Вандера, задумчивый, усталый от мира. Кривая улыбка Клаггера, самоуверенное фырканье Майло. И на них, как на граффити, разбрызгана Паудер, Паудер, Паудер. Он просто может видеть ее сейчас, за покрасневшими от жара закрытыми веками. Ее голубизну, ее простодушное сияние. Ее беззубую улыбку, ее разукрашенный пистолет. Она не та убийца, которая пыталась расправиться сама с собой. Паудер, а не Джинкс. Он думал, что давным-давно похоронил свою тоску и мысли о ней. Что он мог убить Джинкс так же легко, как она убивала его людей. Что он мог сделать то, на что даже непобедимая и стальная Вай неспособна. И он почти сделал это. На мосту, где рыскала Джинкс, дергаясь, хихикая и прищуривая свои большие голубые глаза Паудер, когда она насмехалась над ним. Она была отвратительна. Она вызывала у него отвращение. И он собирался убить ее. Но потом, когда он замахнулся, чтобы прижать ее отвратительно красивое лицо к цементу, она взвизгнула, ее голос стал по-девичьи высоким, и на мгновение все, что он мог видеть, это лицо, которое он увековечил на стене. Лицо девушки, которая заставляла его сердце биться как у зайца каждый раз, когда девочка хихикала над его историями о том, как он обманул невежественного клиента, которая без колебаний боролась с ним и покрывала его краской с ног до головы, которая охотно показывала ему свое новейшее изобретение и как то работает Джинкс — нет, теперь это была Паудер, потому что Джинкс никогда не делала ТАКОЕ лицо, — Паудер втянула воздух. Его сердце сжалось. Крепко сжатый кулак парня медленно начал разжиматься. Ее лицо, искаженное болью, страхом и манией, смягчилось. Она стала податливой под ним, теплой и свободной, и он почувствовал, теплое дыхание после ее отчаянного всхлипа. Как раз в тот момент, когда он почувствовал, что в него начинают закрадываться старые сомнения (наряду с эмоцией, отдающей опасной надеждой и чем-то более диким и горячим), рядом с ними раздался знакомый металлический звон, и когда граната разлетелась вдребезги, исчезли и старые мечты, на которые у него хватило глупости возлагать надежды. Его лихорадка усиливалась. Экко откидывает голову назад и прислоняет ее к гигантской стене моста, глядя в усыпанное звездами небо Пилтовера. Они горят так ярко, что у него болят глаза. И вот наконец-то он может видеть хоть что-то. Перед ним крадется по докам розоваглазая фигура, наблюдающая за ним, пока темнокожий борется с нарастающей мигренью в висках. Он бы сопротивлялся, болезненно кусался, пока она не отступила бы его, и тащил бы свое избитое и покрытое синяками тело, сломанную ногу и все остальное домой, но он мог только оцепенело наблюдать, как фигура элегантно спрыгивает и приземляется перед ним в облаке пыли и неуклюжей грации. Экко смотрит, как приближается силуэт. Это не силовик — эти паиньки-пилтошки не крадутся под мостами и не объявляют о своем присутствии. И эта фигура, стройная и покачивающая костлявыми бедрами, подходит к нему. Девушка определенно не одета в их громоздкую лазурную униформу. На ней пряжки с шипами и ботинки, которые резко царапают камни, выбивая неистовый веселый ритм. Наверху дерьмовый воздух, но Экко внезапно начинает задыхаться по совершенно другой причине, когда Паудер наклоняется ближе и бьет его по носу. -И это все? — Ее голос резкий и насмешливый. Это не Паудер. Это Джинкс качает головой из стороны в сторону. -Все, что нужно, чтобы уделать мальчика-спасителя — это паршивая лихорадка? Экко пытается заговорить, но его язык отяжелел во рту. Все, что выходит — это слабая насмешка. -Почему ты здесь? Джинкс задумчиво покачивается взад-вперед на своих громоздких ботинках. Ее взгляд отдает розовым оттенком и беспокойством. Что случилось с ее голубыми глазами? Они принадлежали Паудеру. Экко хочется кричать. Он хочет вскочить на ноги и закончить то, что начал на мосту. Но его тело вялое, и он чувствует, что просто хочет провалиться сквозь красивые отполированные камни улиц Пилтовера в неоново-зеленые объятия подземного города внизу. Резкие слова Джинкс потрескивают и ударяются о его голову. -Я лишь хотела украсть для себя кексик, но эти пилтошки любят очень плотно запирать свои балконы . Я пойду погуляю, пока они снова не разозлились. -Ну а что касается тебя, ты выглядишь дерьмово, — Она достает из кобуры что-то, что глухо звякает у нее на поясе. В ее руке блестит металл. Ее пистолет. Ее ухмылка растягивается по всему лицу. -Ты хочешь вздремнуть? Хочешь, я спою тебе колыбельную? Тебе бы это понравилось, да? -Пошла, — хрипит Экко, — ты. Улыбка Джинкс исчезает, и ее быстро сменяет рычание. Судорога боли пронзает ее, и она резко поворачивает голову, рявкая на пустую реку. -Заткнись! -Ты собираешься убить меня, Джинкс? — Он растягивает ее имя, вонзая нож глубже. -Я здесь. Не умер в реке, как ты надеялся. -Я знаю, что ты здесь! — Она поворачивается к нему, прижимая его к опоре моста с нечеловеческой и неожиданной силой. Он задыхается, весь воздух выбит из его легких. Боль пронзает всю его ногу с вверху и вниз, и он не может скрыть выражение агонии, которое искажает его черты лица. Лицо Джинкс трогает новая гримаса. Не отпуская его, она позволяет своему взгляду путешествовать вниз по его телу, исследуя каждый дюйм, прежде чем сосредоточиться на темно-красном пятне на его колене и икре. Он смотрит на ложбинку у нее на шее, где кожаные ремни с шипами подчеркивают впадину шеи. Боль пронизывают его насквозь. Он старается не застонать. Ее глаза сужаются, расширяются, закрываются. Когда она снова начинает говорить, ее голос звучит глухо. -Ты такой жалкий, — Она позволяет ему сползти по стене. Ее плечи втягиваются внутрь. -С тобой совсем не весело. А если ты умрешь вот так, в полном одиночестве наверху. От лихорадка? Серьезно, Экко? У него едва хватает времени, чтобы оправиться от того, что она впервые за много лет назвала его по имени (если бы он знал ее лучше, то мог бы поклясться, что в ее голосе прозвучала почти печаль), прежде чем она поднимает руку, и что-то взрывается у его головы. Последнее, что он слышит, прежде чем забвение поглотит его целиком — это Джинкс, бормочущая что-то себе под нос, ее голос срывается с нарастающим пылом, как падение, как рыдание, как осознание. … -…ша… Его голова раскалывается. -Ю..ша! Юноша! С вами… все в порядке…? Экко ахает и резко выпрямляется, нанося удар правым хуком, как его учила Вай, но пухлый желтый Йордл визжит и уворачивается со скоростью, противоречащей его мягким чертам мордочки. -О боже! Ну-ну, успокойся! Я не причиню тебе вреда, мой мальчик. Экко растерянно моргает. Его голова все еще раскалывается, но тупая пульсация лихорадки прошла. Ему требуется всего несколько мгновений, прежде чем он вздрагивает от осознания. -Совет… Советник Хеймердингер? Лицо Йордла искажается. -Ах. Теперь уже бывший, бывший советник Хеймердингер. Но хватит пустой болтовни. Ты в порядке? Ты выглядишь так, как будто тебе нужна срочная медицинская помощь. Экко смотрит на себя сверху вниз, вспоминая всю боль и недомогание, прежде чем вздрогнуть и подняться. Его прислонили к штабелю ящиков, под мышкой у него доска, но его нога… его нога. Хеймердингер смотрит на его икру со смешанным чувством беспокойствия и облегчения. -Ну вот! Я не врач, но, похоже, этот жгут спас вам жизнь. Отличная работа. Ты весьма изобретателен, парень. Экко кладет дрожащую руку на свою икру. Его нога пульсирует от боли, голова — от усталости, а в груди поселилось что-то похожее на великое, всепоглощающее горе. Ему приходится прикусить губу, яростно моргая своими жгучими глазами, прежде чем выдохнуть и прейти в себя. -Да, — бормочет он, снова и снова проводя большим пальцем по кожаной пряжке с шипами, испачканными синей краской и темной кровью. -Да, наверное, так и есть.