Летняя черёмуха

Летняя черёмуха терпкая, вяжет язык, ягоды раздражающе мелкие — только перекатишь во рту, распробуешь и уже косточка стукается о зубы. Летняя черёмуха красит тёмным соком рот и пальцы, и оставляет на кружевах пятна. Пьер крутит в руках веточку — и лакомиться смешно, и отбросить невозможно эти чёрные блестящие ягоды-бусины. Андриан лежит на боку и наблюдает за ним расширенными глазами, его зрачки — как черёмуха. — Давай поменяемся, — предлагает он неожиданно серьёзным тоном, и Пьер роняет веточку на грудь. Косится на наглого мальчишку, вскидывает бровь, ждёт объяснений. — Я тоже мужчина, — говорит тот и скалит белые зубы, но что-то прячется за привычным насмешливым тоном, как хищная рыба в омуте. Солнечный луч косо лежит на его ключице, подсвечивая еле заметную ниточку шрама и три мелкие родинки на изгибе плеча. — Я заметил, — язвительно отвечает Пьер. — Неужели столь одарённый природой юноша не может найти, кому, как это ты выражаешься… всунуть? Грубость царапает язык, внутри расправляет свои колючие шипы злость. — Могу, — Андриан фыркает, он всегда чувствует его злость и наслаждается ею. — Но не хочу. Пьер рывком приподнимается на локтях, распахнутая рубашка сползает вниз, черёмуховая веточка падает на смятые простыни. Он злится на себя, на то, что не может удержаться, на то, что ему не всё равно. — Каким интересным образом выражается твоё нежелание, — его голос сочится ядом. Андриан довольно улыбается и перекатывается на живот, солнечный луч расчерчивает лопатки, выступающие позвонки. На спине шрамов больше, она вся словно карта неведомого материка. Пьер не знает, чего хочется больше — пересчитать эти позвонки губами, вдавить большие пальцы в ямочки на пояснице или укусить смуглую ягодицу — до синяка, до крови, оставить свой отпечаток на его теле. — Ты бесишься, — довольным тоном говорит Андриан, подпирая ладонями подбородок. — Потому что боишься. — Вздор. — Боишься, что я предпочту кого-то другого, — продолжает Андриан невозмутимо, глаза его блестят. — Боишься, что я буду сравнивать. И поэтому-то ты мне и не даёшь. От возмущения у Пьера перехватывает горло, и он не сразу находится с ответом. — Это настолько смехотворное утверждение, что я даже спорить с ним не собираюсь. — Значит… — Ничего это не значит! — Пьер падает обратно в подушки. Андриан змеёй подползает ближе, нависает над ним, кудри щекочут Пьеру щёки. — Твоё Сиятельство готово отказаться от невероятного удовольствия только ради дурацкого принципа. Длинные пальцы тщетно пытаются разгладить складку у переносицы, скользят по скулам, трогают губы. Пьер открывает рот, чтобы возразить, но вместо этого облизывает эти нахальные пальцы, ласкает языком шершавые подушечки. У пальцев Андриана вкус вина и сыра. — Посмотри на меня, — говорит он, приподнимаясь над ним на коленях, и Пьер смотрит, заворожённый его бесстыдной естественной наготой, линиями его бёдер, дорожкой курчавых волос от пупка к паху, полутвёрдым покачивающимся естеством. — Смотри, — требует Андриан, расставляя колени пошире и прогибаясь. Влажный палец ныряет внутрь, и Андриан судорожно выдыхает, длинные ресницы опускаются, зубы терзают губу. Пьер тянется к его члену, но Андриан перехватывает его руку. — Смотри. Он добавляет второй палец, загоняет глубоко, вытаскивает наполовину и вталкивает снова. — Dio…mio, — Андриан прогибается сильнее, хватает Пьера за подбородок и целует, жадно, нетерпеливо вторгаясь языком в его рот. — Просто разреши мне… сделать тебе так же хорошо. Пьер тянет его на себя, переворачивает, вжимает в постель, трётся каменным членом о мягкий живот. — Не сегодня, — говорит он, находя губами родинки в изгибе плеча. — Почему? — посмеивается Андриан, раздвигая под ним ноги. — Потому что ты слишком устанешь, — обещает Пьер.