Грех

Звук шагов эхом отдаëтся в пустом коридоре монастыря. На колоннах висят зажженные свечи, слегка освещающие большое помещение с величавыми высокими потолками. Маленькие огоньки слабо качаются от редких порывов сквозняка, неприятно забирающегося холодом под одежду. Чонгук не боится, нет! Он так долго грезил о такой жизни. Мечтал надеть подрясник и апостольник, замолить все грехи, будто у него они были за его восемнадцать лет жизни. Мать и отец не понимали мотивов сына, попрекали за глупую мысль, заставляя хорошо учиться, дабы после пойти в Сеульский университет, жить в общежитии, в нëм же лишиться девственности с красивой старшекурсницей, ходить на вечеринки да стебать преподавателей. То есть — быть как все. Родители были наперед согласны с этим, но Чонгук оставался непоколебимым, выбирая другой, свой собственный путь. Поцеловав мать в щëку и пожав руку отца, Гук оставив все свои вещи, взяв лишь только необходимую мелочь, поехал далеко и надолго в загородный Пусанский монастырь. Прошло лишь несколько месяцев с того самого дня «икс», когда жизнь Чонгука полностью изменилась. В его глазах сиял такой восторг и трепет, переполняющий всë нутро, что словами не передать. Пройдя добрую половину коридора, парень доходит до лестницы, ведущей в подвал. Гук в предвкушении закусывает нижнюю губу, начиная спускаться по долгим ступенькам вниз, освещая свечой обшарпанные стены, чувствуя запах сырости и лëгкий холодок, от которого у монаха идут мурашки по коже, нагло забираясь под подол подрясника, заставляя коленки подрагивать. Искушение грызёт глотку, но передумывать парень не собирается. Он понимает, что сильно грешит своим поступком, но ничего поделать с собой не может. Дойдя до заветной двери, Чонгук оглядывается назад, убеждаясь, что за ним никто не наблюдает, после вставляет ключ, который всë время после отбоя теребил в руке, в замочную скважину. Три поворота вправо, ладонь на ручке и неприятный звук скрипа обратно закрывающейся двери. Вот Чонгук и попал…

***

Уже пятую ночь этот загадочный молодой монах уходит после отбоя, полностью убедившись, что в их общей обители остальные мирно спят. Он думает, что совершенно незаметен. Но он сильно ошибается. У стен есть уши, как бы тихо ты не шëл, как бы долго ты не выжидал того момента, когда раздастся долгожданное сопение в их общей обители, как бы не молился после. Священник украдкой смотрит, как молодой монах пугливо оглядывается назад. И снова кажется, что этот сценарий повторяется. «Три поворота вправо, ладонь на ручке, неприятный скрип двери». — Пути назад нет, ты давно сделал свой выбор, мой мальчик, — Тэхëн выходит из-за угла, куда не попадает свет свечей, делая то место совершенно неприметным. Посмотрев ввысь, прямо на стену перед лестницей, где изображена Святая Богородица, священник продолжает: — О, Богородица, непорочная Дева, спасение страждущих и надежда отчаявшихся! Молю Тебя, услышь меня, грешного и недостойного раба Божьего! — Тэхëн держится за массивный крест, лежащий на груди, прикрыв глаза, шепчет. — Услышь меня и не отврати от меня свой пресвятой лик, не оставь меня на растерзание бесам-искусителям, отврати от меня смертные грехи и помоги укрепиться в вере. Упроси Господа нашего и Сына Твоего простить мне прегрешения мои и избавить меня от ужаса Страшного Суда. Аминь. Свечи в паникадиле беспокойно начинают метаться из стороны в сторону, резкий порыв ветра заставляет шататься и скрипеть висящий подсвечник, в итоге сдувая маленькие огоньки. Священник распахивает глаза, аккуратно касается несуразной стенки, идущей вниз. Ступив на первую ступень лестницы, Тэхëн подписывает приговор, о котором никто даже додуматься не сможет, как сильно священник грешит. — Теперь мы играем по новому сценарию, Чонгук, о котором ты даже не подозреваешь. Запасной ключ гремит в шершавой ладони, когда мужчина достаëт вещь из глубокого кармана. После одного поворота дверь со скрипом открывается. Надо же, монах был настолько убеждён, что его здесь не найдут. Даже если кто-то проснётся посреди ночи и обнаружит пустую постель, то и грешной мысли не возникнет, ведь подумают, что просто пошёл попить воды. Тэхëн встречается с перепуганными чëрными очами монаха, специально медленно закрывая дурацкую скрипучую дверь, и, наконец, зловеще улыбается. Вот Чонгук и попал… Кровь стынет в жилах, парень беспорядочно дышит, сжимая ладони в кулаки. Как можно было так провалиться, ведь план был идеален! Но монах даже не смеет подозревать, особенно в такой неожиданной и невероятно накаляющей нервы ситуации, что священник давно положил на него глаз, постоянно наблюдая за парнем. — Батюшка… Нет, в-всë не так! Не так! Пожалуйста, не рассказывайте остальным! — у Чонгука дрожит голос, а из глаз вот-вот польются порочные слëзы. — Подвал и правда отличное место для хранения этого. Кто бы мог додуматься, что наш маленький Чонгук-и занимается такими делами? — Тэхëн начинает двигаться к дрожащему парню, прикусившему нижнюю губу. Это помещение служит для хранения садовых принадлежностей: метëлок, лопат, граблей, разных по размеру и расцветке цветочных горшков. Впрочем, нужных только летом и являющимися лишь запасными. В маленьком подвале нашлось место и для стула, на котором восседал монах. У Чонгука трясутся ноги, а из глаз всë-таки полилась солëная влага. — Ну же, мой мальчик, никто не узнает о твоём грехе, — подойдя на непозволительно близкое расстояние к парню, священник оглаживает шершавой ладонью нежное личико, любуясь такой запретной картиной. После услышанных слов у монаха появляется надежда, такая же неприкрытая, как его тело ниже талии прямо сейчас. Чонгук распахивает глаза, ластится под напором сильной руки, в ожидании смотря на священника. — Однако, чтобы никто не узнал об этом, мальчик мой, ты должен будешь для меня кое-что сделать. Тэхëн достаточно крепко ухватывается за края апостольника парня, потянув на себя и этим заставив Чонгука со вздохом робко подняться, издав приятный хлюп где-то снизу. На твёрдой поверхности деревянного стула из стороны в сторону качается чёрный, покрытый искуственными венками, с крупной влажной головкой резиновый член. Тэхëн не церемонясь откидывает агрегат на пол, усаживаясь на сиденье. Чонгук робко топчется рядом. Его нежные ладони держат подол подрясника, под которым лишь белые чулочки, аппетитно облегающие толстые ляжки. Из щëлочки, в которой только что был чëрный член, течёт полоска выделения, говорящая, что девочка ещё возбуждена. Клитор пульсирует, а половые губы в нетерпении сжимаются. Тэхëн расстëгивает пуговицы на подризнике в зоне паха, не прекращая ухмыляться. Он достаёт уже вставший член из подола, под которым не оказалось нижнего белья, как и у провинившейся девочки. Надо же, какое совпадение! — Батюшка… — топчась на месте, Гук рассматривает ровный член священника. Также покрытый венами, однако… больше того чёрного, резинового. — Я… Я даже не понимаю… — Ты хочешь, чтобы другие узнали, как ты любишь себя трахать в грязном подвале каждую ночь? Ты хочешь этого, мальчик мой? Ведь ты знаешь, сколько слухов пойдёт, что даже замолить не сможешь. Монах понимает, что священник абсолютно прав. Глупый, глупый Чонгук! Как он только может сомневаться! — Ну же, поверь батюшке. Делай то, что я тебе говорю. Мальчик мой, иди ко мне, — Тэхëн притягивает за подол Чона к себе так, чтобы он встал прямо над его членом, расставив ноги по обе стороны стула, устойчиво подставленного к стене. Перед мужчиной открывается вид такой сладкой киски, полностью гладенькой, с торчащим клитором, который пульсирует так, что видно невооруженным глазом. Румяная девочка так и манит к себе своей женственностью, что еë до безумия хочется потрогать, вставить в неë несколько фаланг, и трахать пальцами её так долго, чтобы маленький Гук-и не мог ровно стоять на ногах, томно поскуливая своим тоненьким голоском, чтобы просил батюшку вставить в него свой член, дабы облегчить страдания. Священник не намерен больше терпеть. Он грубо хватается за бëдра монаха, с размаху сажая того прямо на свой пенис. — А-а-ах! — Чонгук сильно зажмуривается, хватаясь за широкие плечи батюшки. Больно, но у него нет другого выбора. Чон так хорошо ощущает тëплый член в себе, как мягкие стеночки обволакивают напряжённые вены на вздыбленном достоинстве, как добродушно впускают ещё глубже в себя. — Ох… Б-батюшка… — Парню не дают привыкнуть к размерам, толкаясь в тëплую узость невинной до чужих членов писи. Стеночки приятно греют, настойчиво продолжая обнимать член со всех сторон, отчего глаза Тэхëна на долю секунды закатываются в блаженстве. Тэ ускоряет толчки, размашисто трахая узкую щëлочку, проталкивая головку настолько глубоко, что задевает матку, а шлепки яиц о мягкую попку становятся ещё громче, что слышно на всë помещение. Он разрывает непрочный подол подрясника, заставляя монаха вздрогнуть. Священник хочет лицезреть то, как его крупная головка входит в эту узкую щель, как он лишает физической и моральной девственности невинного и молодого Чонгука. — Ты такая гостеприимная девочка, так хорошо впускаешь в себя. Тэхëн грубо толкается, одновременно с этим утешая маленького мальчика, что уткнулся ему в шею и тихо начал пускать слëзы. — Ну же, крошка, твоя пися просто заслуживает такого наказания, ты ведь меня понимаешь? — переходя на средний темп долбежки, священник просит посмотреть Чонгука ему в глаза. Монах отстраняется от чужого плеча, смотря красными заплаканными очами на Тэхëна. Парень кивает, полностью доверяя своë тело мужчине. — А-а-ах, боже! Батюшка… М-м-м, — попа Гука, уместившаяся на ляжках священника, подпрыгивает с каждым толчком. Тэ переводит взгляд на небольшую грудь под чëрной тканью подрясника, которая мило подпрыгивает при каждом толчке. Желание разорвать и этот кусочек ткани постепенно нарастает, но на этот раз мужчина решает ограничиться. Он смотрит на плавные черты лица паренька, на его пухлые щëчки, покусанные губки и такие большие оленьи глазки, которые с накопившейся влагой смотрят прямо на него, будто ещë чего-то ожидая. — «Поцелуй. Поцелуй его, дурень! Ты так давно хотел это золотце себе, постоянно наблюдал за каждым шагом, был для него наставником. Может… Нет. Это глупая мысль, Тэхëн, глупая мысль! У него не может быть чувств к тебе, не может. Это ты такой индюк, что влюбился в ребëнка, до чего жадный… Всего лишь секс под предлогом «искупить грех». Всего лишь…» — дабы оборвать эти мысли и освежить голову, батюшка грубо толкает мальчишку на пыльный пол, заставляя грешную порванную киску истекать кровью на твёрдую поверхность. Монах шмыгает носом, подползая обратно к Тэхëну, смотря красными глазами тому в лицо. Священник лишь хватается за апостольник Чонгука, который немного съехал, наклоняя парня к своему органу. — Мальчик мой, ты искупаешь свой грех, постарайся для батюшки своим ротиком, который каждый раз молит о пощаде. Никакой нежности, Тэхëн, никакой. Тебе не нужны эти чувства, просто «помоги» Чонгуку, получи наслаждение и забудь всë это как сон, ведь мы не запоминаем хорошие сны, верно? Монах облизывает святую головку своим порочным языком. Он этого заслужил, тут его место после всего того, что он натворил. На коленях перед священником, который ему лишь пытается помочь выбраться из всего этого! Чонгук неумело окольцовывает пухлыми губками половину члена, пытаясь взять глубже, прямо до жёстких лобковых волос. Ему трудно, но он старается. Тэхëн хочет быстрее кончить, делая первый толчок в не менее приятную и тëплую узость. Он смотрит на монаха, насаживая с каждым толчком всë больше. Может он и садист, ведь ему доставляет удовольствие лицезреть мокрые глаза Чонгука, сосущего его головку. Белые капли святого семени попадают на нежное лицо мальчишки, который настолько искренне улыбается и радуется тому, что ему кончили на лицо. Он искупил свой грех. Да простит их Святая Богородица…