воспоминания грозы и ветра

Солнечный свет, проникающий через густые кроны клёнов, отплясывает в светлых волосах Казухи и бликами переливается в металлической оправе его Глаза Бога. В лесу стоит та особая тишина, которую Томо так любит: звенящая, полная движения и жизни. Городского гомона нет, но шумят листья, хрустят под ногами ветки, птицы щебечут высоко в ветвях, перелетая с места на место. Иногда голос подаёт Тама, которая бредёт за ними, с любопытством принюхиваясь к пенькам, грибам и упавшим листьям; ей не хочется перелезать поваленные деревья, и Томо переносит её на руках — или Казуха, тихо смеясь, подхватывает лёгким бризом. Официально им нельзя здесь находиться: территория принадлежит комиссии Тэнрё, и их могут арестовать за незаконное проникновение. Но Томо и раньше не особо чтил букву закона — и уж тем более не собирается чтить её, когда дело доходит до Казухи. Они оказались здесь почти что случайно. Забрели в своих странствиях в деревню неподалёку, и в какой-то момент Томо нашёл Казуху сидящим на крыше дома, в котором их приютили. Он смотрел вдаль, задумчивый и тихий, и оторвался от созерцания, только когда Томо завалился с ним рядом. — Я жил здесь неподалёку, — сказал он, указывая в сторону тянущегося до горизонта леса. — До того, как стал странником. Томо знал о происхождении Казухи. Сам догадался при первой же встрече: только молодой господин какого-нибудь богатого клана мог вести себя настолько церемонно. Тогда Томо ещё не знал, что под этой церемонностью может скрываться. — Я продал дом сёгунату, — продолжил Казуха. Потом помолчал, скользя пальцами по рукояти меча, и добавил: — Послезавтра Обон. Хочешь сходить со мной? И вот, праздник поминовения усопших наступает, и они пробираются через лес, окружающий поместье. Когда-то здесь явно были проложены дорожки — кое-где Томо замечает камни, служившие указателями, изорванные ленточки на деревьях. Казуха скользит по ним пальцами, и выцветшая ткань трепещет на ветру, словно тянется за ним следом. С самого утра Казуха ведёт себя тише обычного. Он напоминает Томо того юношу, который встретился ему практически год назад — молчаливого и грустного, с неподъёмной ношей, взваленной на его плечи. На самом деле, Томо даже не замечал, как Казуха изменился — до сегодняшнего дня. Поэтому весь день Томо придумывает самые дурацкие — и действенные — способы поднять ему настроение. Гоняется по двору за Тамой, забирается на цуйхуа за фиалковыми дынями, пытается насвистеть на листочке мелодию пошлой песенки, услышанной пару месяцев назад где-то в таверне и ставшей небольшой шуткой, о которой знают только они. Улыбка Казухи того стоит. Лес вокруг них не редеет, но в какой-то момент вдруг расступается, и впереди вырастает особняк — огромный, но старый. Казуха останавливается у самого края леса, запрокидывает голову, щурясь на солнце, и Томо становится рядом. Оглядывает прорехи в стенах, юные клёны, парой веточек с лопоухими листьями торчащие из дыр в полу галереи, окружающей дом, всеобщее запустение. Неудивительно, что сюда можно пройти так легко — комиссия Тэнрё явно не беспокоится о состоянии дома. Томо всё равно видит былое величие. Представляет, как Казуха жил здесь, в этих стенах — самый настоящий маленький господин, любитель боевых искусств и поэзии. Он представляет его ребёнком и фыркает, и Казуха мельком вскидывает на него взгляд. — Представляю тебя ребёнком, — говорит ему Томо. — Признавайся, ты был милым или ну очень милым? Казуха не реагирует на дразнящий тон, но на щеках у него всё равно выступает румянец. В сравнении с загорелым Томо у него светлая кожа, и хотя за время странствий он не мог не попасть под солнечные лучи, кажется, что загар совершенно его не берёт. — Я не думаю, что был особенно милым, — говорит он. — Просто обычным ребёнком. Да-да, Томо это уже слышал. Обычный путник, обычный самурай, обычный любитель природы, и теперь вот обычный ребёнок. И, главное, он ведь действительно так считает. Томо фыркает, перехватывая его руку, и тянет за собой. Старые доски скрипят под ногами, а двери поддаются не с первого раза, но Томо всё равно рывком раздвигает их, и перед ними открывается прихожая. Томо машинально тянется снять гэта, но Казуха тихо смеётся. Даже не смеётся — выдыхает через нос, как он иногда делает, когда что-то забавляет его, но не настолько, чтобы прорваться смехом. — Думаю, можем опустить эту традицию, — говорит он и проходит внутрь. Тама заскакивает на порожек за ним, подбегает и коротко трётся о ногу, а потом оглядывается на Томо. Шевелит усами, словно говорит, что ему тоже стоит поторапливаться. Томо показывает ей язык. — Ну, что, расскажешь интересных историй из детства? — говорит он, поравнявшись с Казухой. Тот стоит посреди просторной комнаты — в ней нет ничего, кроме покосившегося шкафа и низкого столика прямо по центру. Казуха проводит по нему пальцами, оставляя в пыли ровные полосы. Выдыхает, растирая пыль пальцами, и Томо, наклонившись, тоже ведёт по поверхности стола. В пыли появляются два человечка: один повыше, с палочками вместо рук и ухмылкой из иероглифов, а второй — пониже, из двух изящных и совсем даже не косых росчерков. — Это мы, — говорит Томо, но не успевает даже поднять взгляд на Казуху, как на стол запрыгивает Тама, проходясь по рисунку и оставляя за собой цепочку кошачьих следов. — Эй! Теперь Казуха смеётся в голос. — Это потому что ты не нарисовал её, — говорит он и коротко чешет её за ушами. Тама стукается дурной головой о его ладонь. В целом, Томо плевать, что его рисунок испорчен. Он свою задачу выполнил — Казуха идёт вперёд с едва заметной, но всё же улыбкой, и большего ему и не нужно. Они проходят комнату за комнатой. Повсюду Томо видит следы былой роскоши: крепкие стены из клёна, светлая отделка, тонкая рисовая бумага в перегородках, богатая золочёная драпировка, развешанная над проходами и раздвижными окнами. Но пол скрипит и проваливается под ногами, доски расходятся, обнажая пустоту под ними, бумага в перегородках рваная и потрёпанная, а драпировка давно уже выцвела, и то, что раньше было глубокой синевой, кажется серым от пыли. Кое-где на полу встречаются циновки и подушки, на ящиках стоят треснутые или и вовсе разбитые вазы. В некоторых даже торчат давно высохшие цветы и кленовые листья, которые рассыпаются, стоит к ним прикоснуться. Томо неловко ухмыляется, глядя на Казуху, но тот провожает разлетающуюся труху взглядом и лишь на мгновение прикрывает глаза. В крыше множество прорех. Свет, падающий из них, разгоняет царящий внутри полумрак, выхватывает танцующую в воздухе пыль, и она сверкает золотом. Шаги отдаются в пустоте дома эхом. Здесь красиво — даже у Томо перехватывает дыхание. Но он не знает, может ли Казуха оценить эту увядающую красоту, когда видел её в полном расцвете. Наконец, они выходят в просторный зал, окружённый галереей, отделённой от центрального пространства колоннами. По сравнению с остальным домом этот зал выглядит практически нетронутым — видимо, потому что обстановка здесь изначально была скудной. Это додзё, и Казуха, пройдя в центр, останавливается. — Интересные истории… — говорит он. Томо запоздало вспоминает свой вопрос и с любопытством подходит ближе. Казуха улыбается и смотрит на него из-под пушистых ресниц. — Ты знал, что за мою руку сражались? У Томо отвисает челюсть. — Чего? Казуха смеётся, открыто и с придыханием. Томо хочется ткнуть его под рёбра, чтобы он согнулся от смеха пополам, но он сдерживается — история интересует его сильнее. — Мне было шестнадцать, — говорит Казуха. — Наш клан… окончательно пришёл в упадок, но я всё ещё хотел его возродить. Главой тогда был мой отец, и официально я не мог пойти против его воли, но… Он щурится, улыбаясь, и Томо понимает: официально он не мог, но всё равно пошёл, потому что таков уж Казуха — вопреки всей его мягкой натуре. — И что ты сделал? — В тайне от отца предложил заключить брак с одним дружественным кланом. Они тоже были в плачевном положении, но не в таком серьёзном, как мы, и у них оставалась крепкая связь с сёгунатом. Я решил, что терять нечего. — Ты хотел вступить в брак? — Томо смотрит на него с открытым ртом. Ему сложно представить Казуху семьянином — хотя, наверное, из него бы вышел прекрасный муж. При мысли об этом в груди расплывается тепло — но с примесью желчи. — М-м, не скажу, что я хотел. Тогда я думал, что так было надо. Когда отец узнал, он… — Не одобрил? — предполагает Томо. Казуха снова смеётся. — Он был в ужасе. Тогда мне казалось, что это из-за того, что я пошёл за его спиной, но сейчас… думаю, он просто знал, что ничего уже не исправить. Поэтому не стал искать мне невесту сам. Он всегда говорил, что желал для меня только свободы. Томо смотрит на него и видит воплощение этой свободы. — Он сказал, что согласится на брак, только если наследник клана сможет победить на дуэли. — Погоди, кого победить, его? — Томо давится воздухом, но Казуха негромко смеётся. — Меня, — говорит он. — Он знал, что я не поддамся. Слишком высоко ставлю честь искусства клинка. Так что свадьба не состоялась. — Мне нравится твой отец, — заявляет Томо. — Мы бы сошлись. Казуха фыркает, а потом смотрит в сторону. На его губах снова мелькает улыбка, но немного другая: лёгкая и озорная, которую, как надеется Томо, он перенял у него. — Думаю, он бы не настаивал на дуэли, если бы это был ты, — говорит он и идёт вперёд, оставляя Томо посреди пустого додзё. Томо смотрит ему вслед с распахнутым ртом. Тама презрительно шевелит усами. — Иди ты, — одними губами говорит ей Томо, а потом срывается с места и бежит за Казухой: — Эй, эй, но ты бы поддался? Если бы это был я, ты бы поддался? Казуха оглядывается на него с улыбкой, сияющей на дне алых глаз. — Поможешь мне немного прибраться? Я хочу устроить алтарь. Под нытьё Томо они находят подходящую комнату: бывший кабинет, заставленный ящиками. Часть из них не заколочена до конца, и Томо видит внутри груду бумаг и канцелярии, разную утварь, которую не получилось продать. Бумага в окнах здесь чудом осталась практически нетронутой, и лишь кое-где видны покачивающиеся на ветру яркие кленовые листья. На низком столике стоит прогоревшая свеча и маленький плоский горшок без земли. Раньше в нём явно рос бонсай, но, видимо, печальная судьба постигла его ещё до отбытия Казухи. Они решают обустроиться здесь. Как самый высокий, Томо покорно идёт ловить пауков, поселившихся под потолком, и выпускает их на улицу, спасая от лап Тамы. Та, недовольная тем, что у неё отбирают игрушки, вертится рядом с Казухой, показушно требуя ласки. Когда к ней тянется Томо, она бьёт его хвостом по рукам. — Знаешь, что? Я тебя не люблю, — сообщает ей Томо. Казуха оглядывается, с вежливым сомнением приподнимая бровь, и Томо показывает язык ещё и ему. — Вы против меня сговорились. Но его радует, что их односторонние переругивания веселят Казуху, и что он отвлекается от своих мыслей. Они устраивают импровизированный алтарь на столе; Казуха зажигает принесённые палочки благовоний, раскладывает бумажные ленточки — у них нет с собой симэнавы, плотно скрученной ритуальной верёвки из рисовой соломы, к которой эти амулеты нужно привязывать, но Казуху всё устраивает, и этого Томо достаточно. Поставив перед благовониями чашечку, Казуха наливает в неё сакэ, а потом склоняется в низком поклоне. Томо опускается на колени рядом с ним. Он не сильно любит традиции и не верит, что мёртвые услышат молитвы. Но в звенящей тишине пустого дома, нарушаемой лишь шорохом листьев в саду и поступью мягких кошачьих лап по деревянному полу, он думает, что может хоть попытаться. Когда он переводит взгляд на Казуху, все мысли вылетают из головы. Тот сидит, закрыв глаза, и едва заметно шевелит губами — беззвучно шепчет. Без улыбки, но не хмуро, и лёгкий ветер шевелит его волосы, щекоча уши. Томо смотрит на алтарь. «Мне жаль, что нам не удалось познакомиться, — мысленно произносит он, думая о покойных родителях Казухи, о дедушке, которого он явно любил. — Но спасибо, что помогли ему найти свой путь. Дальше я о нём позабочусь. Спите спокойно». Открыв глаза, он придвигается к Казухе ближе и легко целует его у основания косого хвоста. А когда отстраняется — Казуха мягко на него смотрит, и в этом взгляде нет ничего необычного, но к ушам и горлу мгновенной приливает жар. — Знаешь, что? — бормочет Томо. — Пойду пожарю фиалковых дынь. Он сбегает, оставляя Казуху одного, и слышит за спиной до дрожи любимый смех. К тому времени, как Казуха выходит из дома, Томо успевает развести костёр и поставить жариться дыни. Он расчистил место во дворе — возможно, когда-то там была главная тропа к дому, но дорожки давно затёрлись, и он очень надеется, что духи живших здесь предков Каэдэхара не сильно на него разозлятся. Сам он сидит на крыльце, играя с Тамой травинкой — она лениво бьёт её лапами, валяясь на спине, и мурчит как целая стая руинных механизмов. Казуха садится с ним рядом, и через мгновение Томо ощущает прикосновение к ладони. Поворачивает её и переплетает с ним пальцы. Казуха поднимает голову к нему, щурится и какое-то время просто сидит так. До встречи с ним Томо не знал, что ему могут настолько нравиться вот такие тихие моменты — но теперь он не променяет их ни на потасовки в тавернах, ни на шум городских улиц. — Хочешь есть? — спрашивает он негромко. — Дыни ещё не готовы, но я нашёл ягод. Казуха открывает глаза и кивает, и Томо высыпает ему в ладони пригоршню ягод. Казуха, согнув ногу в колене, откидывается на перила крыльца и закидывает ягоды в рот, о чём-то размышляя. Томо думает, что хочет его поцеловать. Он вздрагивает, когда Казуха подаёт голос. — Если честно, я не думал, что вернусь сюда, — говорит он, глядя на заросший сад. Алый ягодный сок блестит у него на губах, и он слизывает его коротким движением. — Мне было… страшно. Томо видел его в бою: опасного, умелого и решительного. Если бы Казуха сказал это, когда они только встретились, Томо бы не поверил, что этот спокойный рассудительный человек может чего-то бояться. Но сейчас он слишком хорошо его знает. — А теперь? Казуха задумчиво пожимает плечами. — Не знаю. Мне жаль, что всё кончилось… так. Но я не жалею о своей новой жизни. Он улыбается, глядя на Томо, и ему хочется сгрести Казуху в охапку и не отпускать ближайшую вечность. Но тогда сгорят дыни, а за ними, наверное, весь лес, поэтому он берёт себя в руки, сурово смотрит на Казуху — тот коротко смеётся, явно прочитав его, как открытую книгу, — и встаёт заниматься едой. Дыни они делят на троих — четыре забирают себе, а из двух сооружают сомнительного вида животных, то ли коров, то ли ещё кого, воткнув вместо лап и хвостов веточки. Они отправляются на алтарь в качестве подношений, а когда Казуха возвращается в сад, то достаёт бутылочку сакэ. Они устраиваются у стены дома и обедают, глядя на разросшийся сад и болтая обо всём, что придёт в голову. Казуха пересказывает ему историю про призраков, услышанную от деревенских детей, и они вместе размышляют, могло ли это произойти в реальности из-за аномалий артерий земли. По небу бегут лёгкие облака; солнце палит, но ветер прохладный — он треплет волосы, освежает, и вскоре дыни и бутылочка сакэ заканчиваются, и разговоры смолкают. Казуха осоловело моргает, глядя на небо. На его лице пляшут тени от кленовых листьев. — Томо, — вдруг говорит он. Томо оборачивается к нему, вопросительно улыбается. Его тоже клонит в сон, но ему не хочется засыпать и пропускать этот тихий, спокойный момент между ними. — Что такое? — Спасибо, что пришёл со мной, — говорит Казуха. — Я… никогда не думал, что, потеряв один дом, смогу найти другой. Он рассеянно зарывается пальцами в шерсть свернувшейся у него на коленях Тамы и смотрит вверх, на Томо, мягко ему улыбаясь. Томо наклоняется к нему и целует. От него пахнет фруктами и дымом, принесённым от костра. На языке расплывается сладость и ягодная кислинка. Казуха тает под его прикосновениями, и, когда отстраняется, Томо видит в его глазах всё, что мечтал в них увидеть. — Спасибо, что меня нашёл, — говорит он, ухмыляясь, как идиот, потому что он и есть идиот, но идиот влюблённый, так что ему всё простительно. Они вновь устраиваются рядом, и вскоре Казуха засыпает, уронив голову ему на плечо. Томо обнимает его за плечи, ощущая жар тела, и тоже смотрит на небо. Он не спит и ни о чём особо не думает — просто сидит рядом с посапывающими Тамой и Казухой, оберегая их сон, пока солнце не начинает клониться к горизонту. Тени становятся длиннее, ветер свистит среди клёнов, и Томо прижимает Казуху ближе к себе, а сам смотрит на первые фонарики, поднимающиеся в небо. Все они несут в себе память — о родных, друзьях и любимых, покинувших этот мир, и в том, как они покачиваются среди облаков, видится невыразимая, тягучая тоска. Томо понимает, что не сможет быть с Казухой вечно. Инадзума бурлит напряжением, вот-вот готовым вылиться в открытый конфликт, и Томо не знает, что ждёт его завтра. Но сегодня Казуха что-то сонно бормочет, зарываясь лицом в его шею, а Тама во сне дёргает лапами, как самая дурацкая кошка на свете, и Томо думает, что ради таких моментов и стоит жить.