Квакити, я хочу присоединиться к твоей стране!

      Ударившись о стекло затылком, Квакити издает шипение, но спешит выпрямиться. Уилбур, держащий на руках владельца казино, ухмыляется и вжимает его в прозрачную поверхность, заставляя почувствовать стыд при мысли о том, что их могут заметить вот так. Однако, эта мыслишка заставляет возбудиться обоих: Уилла при мысли о том, что все в государстве будут знать, кому принадлежит президент; а Квака при мысли о том, что кто-то может увидеть его в столь уязвимом состоянии. Не секрет, что им обоим нравилась власть, иначе они бы не были президентами. Однако, забавно то, что стремящийся к силе и уважению Алексис, распихивающий всех на своем пути и не скупящийся на действия, так легко готов отдать право на доминирование в руки старшего.       — Как мило и жалко одновременно, Большой Кью, — горячее дыхание опаляет кожу шеи Алекса, чем вынуждает его запрокинуть голову назад, прикрывая глаза. Уилбур ухмыляется, и Квакити чувствует это на своей коже, — Ты готов отдаться буквально собственному сопернику. Соскучился по прикосновениям, не так ли?       Голос Уилла едкий и наполненный сарказмом вместе с грубостью. Все его слова — яд, который отравляет душу и сердце собеседника. На его лице всегда можно увидеть гадкую ухмылку, а от него самого несет перегаром за километр. Ему стоит лишь один раз дыхнуть, и твоим легким будет нанесен вред, будто ты самолично выкурил пачку сигарет. Вот только вжимаясь в плащ музыканта и вдыхая свойственный лишь ему аромат, в котором смешан запах сигарет, пороха, крови и пота, владелец казино не жалуется и лишь еще больше зарывается в его одежду, то ли пытаясь стянуть ее и оголить бледную, словно у покойника (коим он и является), кожу, либо пытаясь оторвать кусочек и забрать его себе. На все это старший посмеивается, сжимая бедра пернатого до синяков, позже переходя на его задницу.       Алексис еле пытается вспомнить то, как все это началось. Кажется, все началось с того, что он подписывал какие-то бумаги, при этом не спав несколько ночей подряд, из-за чего находился в ужасном расположении духа. А Уилбур тогда пришел, вроде, чтобы проситься в страну, якобы он будет хорошим гражданином. Слово за слово, и они каким-то образом поругались, после чего все это быстро перетекло в драку. Определенно у Уилла шансов было больше в силу его роста и телосложения. Однако, переломный момент наступил тогда, когда рука шатена оказалась на горле брюнета, а Квакити издал стон. Ухмылка на лице музыканта, горячий поцелуй, прокусанные губы — все закрутилось и завертелось, будто карусель. Перед глазами мутно, все плывет, ноги ватные.       — Уилбур, — Крылатый поджимает губы, прерываясь лишь на издаваемый им стон. Он прикрывает глаза, хмурится, но не может заставить себя попытаться оттолкнуть шатена. Уж слишком давно он хотел его. Его тела, губ, члена, в конце концов. Младший не может заставить себя посмотреть в глаза другого, чувствуя себя очень униженным. Посмотреть в глаза прижимающего тебя к стене человека — еще больший позор, но он не может игнорировать навязчивую мысль о том, что ему было бы приятно. Ему было бы приятно опуститься на колени перед Уилбуром, быть полностью уничтоженным и выебанным им во всех возможных смыслах, оказаться в полной власти грубого, но такого горячего британца. Уилл скалит зубы и приподнимает его подбородок, рыча что-то на подобии "посмотри на меня, шлюха". Тот, издавая тихий стон вместе со хныканьем, открывает глаза, поднимая свой взор на доминанта, — Ты ебаный ублюдок, слышишь меня? — выплевывает крылатый, хмурясь и краснея.       Квакити смотрит в глаза музыканта, не отрываясь. Глаза другого горят недобрым огоньком и, кажется, темнеют. Этот красный, походящий на бордовый, напоминает ему кровь, вино и, конечно же, опасность. Крылатый упивается этим, он всегда обожал две вещи: опасность и Уилбура. А когда две эти вещи слились воедино и в нынешнюю картину, ему приходилось стыдливо сводить бедра, дабы мужчина в очках не увидел и не пристыдил его за его проблему.       Мужчина усмехается и вновь присасывается к шее Квака. Оставляет на ней красные и явные отметины, которые завтра нальются кровью и заставят многих жителей Лас Невадаса задаться вопросом, кто же пометил президента. Если он, конечно, не прикроет или не спрячет их. А ведь он не станет. Алекс долго мечтал о том, чтобы оказаться под Уилбуром, и лишь одна дума о его метках, что так и кричали о том, что он принадлежит ему, приводила его в экстаз. Старший не идиот, он также прекрасно понимает это, из-за чего ставит засосы на таких вопиющих местах, что даже Томми, который считается тем, кто явно долбится в глаза, укажет на это и спросит: "какого хуя?". Мужчина кусает нежную кожу до крови, а позже с наслаждением слизывает алую жидкость, будто бы это самое вкусное и сладкое лакомство в его жизни. Железный привкус остается на языке, но музыкант лишь рад этому. Временами зализывает укусы и отвлекается на то, чтобы где-то ее расцеловать — абсолютно интимный для них обоих знак внимания, который вынуждает бабочек в животе Квакити запорхать. В конце концов, более высокий отстраняется и окидывает свою работу взглядом. Внизу приятно затянуло, ведь при таких метках никто и не посмеет притронуться к утенку, теша собственнический нрав Уилла.       — Не я здесь ублюдок, любовь, — у Алекса кружится голова при таком мягком обращении, но он старается сохранить остатки разума и не пасть перед музыкантом вовсе, — Не ты ли изменяешь своим женихам? — Тот не церемонится, буквально разрывая пуговицы на рубашке Алексиса, желая избавить его от этой тряпки.       — Не смей и упоминать их, урод, — Он рычит, на что старший лишь смеется, стягивая с него белоснежную рубашку и скидывая ее на пол, не парясь. Одежда и ее сохранность — последнее, о чем он думает, — Карл и Сапнап — прекрасные люди, и ты не заслуживаешь даже имен их произнести своим грязным ртом.       И сам ведь понимает, что они не такие уж ангелы. Но на словах верность держит, хоть изнутри успел выгореть и возненавидеть. Так бывает, когда сильно любишь, и в какой-то момент пелена любви спадает с глаз, и ты видишь все дерьмо, которое ты не видел или на которое ты закрывал глаза. Но любил ли? Любил ли достаточно, чтобы возненавидеть?       — Дорогой, они ведь сами тебя бросили, — Ухмылка Уилла такая широкая, а слова такие гадко-правильные и трезвые, что Квакити не в первый и не в последний раз за день хочется ему со всей силы вмазать, — Неужели ты готов продолжать любить и хранить верность тем, кто тебя предал?       Голос старшего стал приторно-сладким. Ухмыляется, гад. И ведь оба понимают, что он прав. Но Квак должен играть роль любящего, но сломанного и уставшего мужа.       — Ничего они меня не бросили, — шепчет он, прикрывая глаза, ощущая, как другой целует его в обнаженную грудь и соски, иногда покусывая их, — да и вообще, по-моему, ты переобуваешься на ровном месте.       — Я просто показываю утенку, что он не нужен своим мужьям, — Уилбур с рыком срывает с Алексиса подвеску, на которой висело два обручальных и идеально золотых кольца, кидая ее на пол. Другой ощущает, как дрожит его тело, когда тот ведет себя так: собственнически, грубо, не давая и шанса на то, чтобы получить право на доминирование, — Но я, Уилбур Сут, буду лишь рад помочь ему. Я вижу, как он течет и скучает по чужим прикосновениям.       Он дополняет свою речь покусыванием и облизыванием соска, что заставляет младшего вскрикнуть и впиться в волосы Уилбура, притягивая его к себе. С его губ срывается рыдание, когда тот уделяет внимание обоим, покусывая один из сосков и накрывая другой рукой, массируя его. Более низкий мужчина всхлипывает и жмурится, как чувствует, как его мир вращается. Он с изумлением и легким страхом приоткрывает глаза, прежде чем оказаться на грубой и плоской поверхности стола. Музыкант, не теряя времени, наклоняется и вжимает колено между ног пернатого.       Квакити бездумно стонет, откидываясь на стол. Ему просто охуенно с Уиллом, он выполняет все его желания и прихоти в сексе, да и в целом в жизни. Еще никто из его мужей не удовлетворяли его так хорошо, как Уилбур. Даже состоя в полиаморных отношениях, Алексис не мог сказать, что был доволен ими. Ему давали слишком много одного и не давали достаточно другого. Карл был асексуалом, так что зачастую все, что было между ними, ограничивалось лишь лаской и поцелуями. А Сапнап был слишком мягок по отношению к нему. Да, безусловно, тот был очень силен и горяч, но он не мог причинить вред Алексу даже, если бы тот очень хорошо его попросил. Про Шлатта стоит в целом молчать, он выполнял лишь собственные нужды. Так что крылатый просто молчал, боясь осуждения и непонимания. Что характерно, со всеми своими мужьями Квакити был закрыт. То есть, да, он вел себя как открытый и дружелюбный, флиртующий парень, но у него все еще было много скелетов в шкафу. А с Уилбуром все было невероятно просто: он был в меру груб и нежен, с ним Квак не боялся показаться идиотом со всеми своими предпочтениями в сексе. Как ни странно это ни звучало, Уилл был словно друг, которого Алексису не хватало. Теперь то он понимал, почему в отношениях половинка должна быть в первую очередь лучшим другом, которая поймет тебя, а лишь затем любовью всей твоей жизни. Все это начало обретать смысл — друг был тем, с кем не было бы неловко это обсуждать.       Из мыслей утенка вывел звук расстегивающейся ширинки. Тот лениво огляделся, пытаясь понять, что происходит, пока у него перед глазами все плыло. Увидев перед собой обнаженного мужчину, Квакити еле сглотнул слюну. Его накачанный пресс и шрамы привлекали внимание, и он завороженно разглядывал их, не смея оторвать взгляда. Уилбур лишь хрипло засмеялся, поглаживая бедра Квака.       — Где смазка, любовь? — Алексис тихо ответил на вопрос, указав на тумбочку рядом и также удивившись тому, что тот решил не входить всухую.       Спустя несколько долгих минут растяжки и привыкания к размеру, старший уже не жалел другого, двигаясь так, как ему хотелось: грубо, размашисто и глубоко, впиваясь пальцами в бедра и оставляя на них следы. Квакити же раскрыл рот в немом крике, выгибая спину и инстинктивно обхватывая шею более высокого руками. Старший оставлял засосы на тех местах, до которых доставал, вбивая хрупкое тельце в стол. А Кваку хоть бы хны, он с энтузиазмом отвечает на толчки, двигая бедрами и срывая голос. В какой-то момент крик становится настолько громким, что Уилбур даже останавливается на секундочку.       — Ах, это просто чудесно! — смеется он, смотря на еле переводящего дыхание Квакити. Тот смотрит на него с непониманием, а Уилл торопится ответить, — Ты стонешь не хуже какой-то шлюхи, Квакити! Что подумают жители Лас Невадаса, когда увидят своего президента таким? Стонущим под Уилбуром, которого он же и не хочет впускать в свою страну!       И без того красные щеки Квака краснеют, когда он кусает губы и отводит взгляд. Ему нравилось, когда его партнеры разговаривали грязно в постели, а у музыканта, кажется, язык подвешен. Тот, не оценив того, что младший отвел взгляд, с силой сжимает чужой подбородок и делает мощный толчок, вырывая из уст более низкого крик. Уилл зло смеется и нагибается, ловя губы Алексиса в поцелуе. Они целуются беспорядочно, жадно и страстно. Старший мужчина кусает губы пернатого, не сбавляя темп и не заботясь о том, что станет с мебелью. В это время Квакити, уставший стоять в сторонке, закидывает ноги и обхватывает талию другого, прижимая его к себе. Оценивший это Уилбур толкает его на спину, из-за чего угол проникновения сменяется. Изо рта парня вырывается такой крик, что другому кажется на секунды две-три, что он оглох.       — Какая милая птичка, поет мне так красиво. Давай, не жалей свой голосок, — воркует более высокий, продолжая терзать простату младшего.       — Уилбур..я сейчас.. — "Птичка" стонет и прикрывает глаза, когда Уилл наклоняется к его уху, шепча: "Давай же, кричи мое имя, чтобы каждый в этой ебаной стране знал, кому ты принадлежишь и кто заставляет чувствовать тебя так хорошо, пока ты скачешь на его члене".       Эти грязные слова помогли Квакити кончить, доводя его до оргазма. Парень издает громкий крик, изливаясь на свой живот и пачкая его. Он устало падает на стол, пока музыкант гонится уже за своим освобождением.       Когда старший смотрит на нижнего, он чувствует, что вот-вот кончит. Стеклянные глаза, что смотрят в потолок, на краешках которых собрались слезы и текут вниз по щекам. Красные щеки, покусанные губы, с которых все еще вырывалось имя более высокого вместе со словами по типу "пожалуйста". Тело крылатого было полностью покрыто метками и укусами, так и кричащими о том, что Квак принадлежит Уилбуру. Живот парня был запачкан его же спермой, и это невольно заставило старшего гордиться — тот кончил, хоть и не прикасался к себе. Когда Уилл чувствует скорую разрядку, он наклоняется и впивается в шею парня, кусая ее и тем самым заглушая громкий стон, из-за чего он выходит сдавленным. Тот не торопится выходить, разглядывая собственную работу и довольствуясь собой. Однако все же вскоре выходит, вздыхая и запрокидывая голову назад.       Очухивается Алексис лишь тогда, когда оказывается одетым. Рядом с ним стоит также одетый музыкант, который смотрел в окно с задумчивым видом.       — Уилбур? — подает он голос.       — Хочешь закурить? — Квакити закатывает глаза, но все же соглашается. И вот они сидят перед окном, наблюдая за тем, как рассветает. Квак, на чьих плечах оказался плащ Уилбура, ёжится и кладет голову на чужое плечо, а тот и не против. Так они и сидят до самого утра, тихо перешептываясь и куря сигареты, пока Уиллу не нужно уходить, а Алексису возвращаться к государственным делам.