Каждый Альянс Высоты по-своему уникален

      Антон Шевченко, молодой танкист, окончивший обучение и выкинутый в 1941 на передовой фронт, как с корабля на бал, хлебнувший жестокости в концлагере и сбежавший по счастливой случайности вместе с парой других заключённых, Павлом Андреичем и Ванькой Кудряшом, спустя небольшой срок реабилитации в московском госпитале был направлен обратно на фронт, в одну из передовых танковых дивизий. Будучи неуклюжим с самого детства и обладающий очень высоким ростом, Антону с трудом удалось пробиться в танкисты — что поделать, мечта детства.       Два года в концлагерях сильно надломили его психическое и физическое здоровье. До сих пор парнишка дергался от любого резкого движения или звука, а нога с психосоматической травмой подводила его. Но фронту нужны были люди, и было решено отправить Антона обратно.       Становясь в строй, вновь проспав подъем, молодой танкист тяжело дышит глядя поверх головы их командира — такого же молодого парня, как и Антон, может, немного старше, года на два — и старается унять дрожь. Командир их, Андрей Васильич, человек чёрствый, холодный. Он никогда не жалеет солдат, требуя от них самых высоких результатов, не терпит нарушений и опозданий, за что Шастуну часто достаётся.       Андрей Васильич смотрит холодными голубыми глазами на него, Антона — и кажется парню, будто взирает на него снизу вверх один из тех «штандартенфюреров» и всяких разных, которые сопровождали танкиста в концлагерях, один из тех немцев, которые ставят Германию превыше всего и считают всех, кроме арийцев, пресловутыми свиньями, существами, недостойными свободной жизни. Ледяные глаза командира прожигают дыру в Антоне, в ожидании избиения вытянувшегося в струнку и пытающегося держаться смело, несмотря на страх, плескающийся в его помутненных временем изумрудных глазах.       Андрей Васильич смотрит внимательно, впитывает каждую деталь, будто наслаждаясь страхом подчинённого. А оно, скорее всего, так и было. Тихо хмыкает, не делая замечания, и Антон понимает — сегодня командир не в лучшем настроении. Бесшумно сглотнув, парнишка пытается не дрожать, не выдавать своего страха. Он ещё не знает, на что способен их начальник. Он знает, на что способны немецкие шишки. И он боится, что новый командир окажется не лучше гитлеровских приспешников, боится, что Коршун может поднять на него руку или, чего хуже, того… Вспоминать не хочется. По-девичьи хрупкое и изящное тело привлекало многих.       Антон тихо выдохнул, как только командир отпустил их грузить снаряды и проверять танки. Пронесло. -----------       Андрей был молодым парнишкой, ушедшим на фронт по собственной воле в первый же день войны. Пройдя через ад трёх лет, он успел дослужиться до высокого звания. Врождённое хладнокровие и умение здраво мыслить в критических ситуациях сыграло огромную роль в его продвижении и заслугах. Для всех солдат Андрей Васильич — тёмная лошадка, ничего о его прошлом они не знают, знают только, что служит он с начала войны и имеет у себя во внутреннем, пришитом вручную кармашке старой, потертой гимнастёрки орден Ленина.       Он любил порядок и повиновение. Выросший в семье, где всём руководил строгий и властный отец, он не знал другого способа командования. За неповиновения и нарушения он наказывал — чаще всего работами, а особо провинившимся лично бил спину кожаным ремнём с железной пряжкой.       Новенький в его дивизии был странным: тихим, боязливым. Сначала думал, выискивал правильное решение, прежде чем отвечать на вопрос. Ответы его, завсегда точные, но никогда не искренние, всегда удовлетворяли, но вместе с тем и раздражали Андрея, не оставляя места для размышлений над поведением подопечного. Никогда командир не задумывался над чувствами своих солдат. Отец не задумывался — и он не станет.       Ненавидел он и беспрекословное послушание Шастуна. В нём Андрей видел ту версию себя, которую хотел видеть в нём отец. Все приказы тот выполнял чётко, без единой секунды промедления. Оттого и бесился командир, что не имел Антон своего мнения и волей не обладал. Оттого и срывался на новеньком, часто за небольшие опоздания и неуклюжесть танкиста.       А тот не сопротивлялся никогда. Принимал покорно, будто взаправду заслуженные, удары кулаками по челюсти и рёбрам. Лишь щеку другую подставлял, да молчал. Молчал, даже когда кости трещали и кровь реками лилась из сломанного носа. Отводил глаза мокрые и молчал.       А Андрей бесился и злился, и манило его к этому молчаливому парнишке. Сильно-сильно. Покорное молчание Антона возбуждало его до пятен в глазах, до сладкого тянущего ощущения внизу живота. И как же сильно он ненавидел нового танкиста. Так же сильно, как и тянулся к нему.       Андрей наслаждался ощущением холодной и липкой от полузасохшей крови кожи на лице Антона, снова и снова разбивая костяшки о его выпирающие скулы, а после тихо жалея о причиненной боли, сидя за столом и вглядываясь в гипсовый бюстик Ленина перед собой. ----------       Антон шёл к дому в деревеньке, где жил командир. Вообще, полковник нечасто в последнее время вызывал молодого танкиста — только в самом начале его службы здесь, когда он ещё не знал правил здешней дивизии, частенько попадал он под горячую руку начальника.       Только занеся руку, сжатую в кулак, чтобы постучать, Антон замирает напротив резко раскрывшейся двери. Хмурый командир смотрит на него снизу вверх, выходя из себя из-за высокого роста солдата, а потом отходит в сторону, чтобы Шевченко смог пройти внутрь.       Танкист присаживается на указанный стул за столом, аккурат напротив командира, и, не понимая намерений Андрея Васильича, хлопает глазами зашуганно. Коршун ничего не говорит, лишь достает бутылку черт пойми откуда взявшегося коньяка да два стакана и наливает по половине, протягивая один Антону. Тот покорно берёт, хоть алкоголь отказался даже в руках держать после концлагерей. Андрею нравится его покорность, но как же он её, сука, ненавидит.       Эти противоречивые чувства выбивают из колеи молодого командира, он хочет избавиться от них, но не может. Не знает, как. Поэтому позволяет себе налакаться в хлам прямо при солдате, выхлебывая стакан за стаканом, пока, наконец, не чувствует, как внутренние терзания уходят на второй план, уступая место пьяному разуму.       Коршун хищно смотри на Антона своими голубыми пронзительными глазами, отчего танкисту становится не по себе. Взгляд командира медленно опускается на потресканные и сухие губы солдата, потом ниже, замечая заходивший от сглатывания остро выпирающий кадык, затем ещё ниже…       Совсем не думая, что делает, Андрей резко наклоняется через стол, хватая Антона за ворот грязной гимнастёрки и притягивая его голову к себе, заставляя парня склониться над столом, и впивается в его губы своими. Одну руку он запускает в спутанные вихры на затылке, крепко хватая кудри, молчаливо приказывая подчиниться, ещё напористее сминая потрескавшиеся губы.       Антон послушно, слишком, сука, послушно, раскрывает рот, позволяя командиру завладеть им. Он подчиняется, когда язык Андрея исследует его, когда командир, тяжело дыша, валит его на кровать и исследует каждый сантиметр хрупкого антонова тела, оставляя красные и кровоточащие следы на шее и острых ключицах. Он молчит, когда Коршун второпях стягивает с себя штаны, срывает одежду с самого Антона. Молчит, когда чувствует с наслаждением трахавшего его Андрея, не отвечает лаской в ответ на действия командира, послушно лежа под ним и глядя куда угодно, но не на полковника. Всё так же молча и послушно вталкивает себе в глотку член, разрывая уголки губ, пока Коршун наслаждается собственной похотью и возбуждением, утопает в ненависти к покорному солдату.       Антону больно. Его разрывает на части от отвращения к самому себе, от покорной слабости, которую ему привили немецкие солдаты в концлагерях. Ночью его рвёт, и плохеет настолько, что Антон не может нормально уснуть, свернувшись калачиком от боли и глядя в стену, пока слезы стекали по лицу, раздражая царапины, и мочили пошарпанную, старую подушку.       Никому доверять нельзя, в который раз убеждается Антон, даже своим, русским, родным. Одно всё на уме у людей — себе удовольствие доставить за чужой счёт.       Он не умеет любить — только подчиняется воле других, как его научили в плену.       И Андрей любить не умеет — он лишь получает удовольствие, используя все доступные средства. Он может называть это любовью, но… В какой семье человек вырос, таким он и сам будет.