Проповеди Лимстима Питона

Во имя Омниссии. Истинного. Когда Великий Разлом расколол небеса, мир Понтус Авернес тряхнуло аж до самых тектонических плит. Красные пески, веками хранившие молчание, всколыхнулись от низкого гула приближающихся транспортов. Над пустыней, где когда-то высились древние нефтеперегонные заводы, теперь поднимались новые конструкции — шпили из обсидиана и стали, усеянные мигающими рунами Ленса Трансгрессии. Воздух пах озоном и священным машинным маслом. Белизарий Коул не любил этот мир. Слишком много песка. Песок забивался в сервоприводы, царапал оптические сенсоры и напоминал о бренности органики. Но здесь, на краю известного космоса требовалась абсолютная изоляция для того, что он задумал. Он стоял в центре Зала Собрания, возвышаясь над тысячами своих коллег подобно механическому божеству, сошедшему с древних гравюр. Его истинное тело, давно утратившее человеческие очертания, представляло собой причудливый конгломерат металла, кабелей и пульсирующих энергией узлов. Красная мантия, расшитая золотыми шестернями, ниспадала с его плеч. Из спины торчали десятки механодендритов — тонкие, словно паучьи лапы, и одновременно способные разорвать броню «Ленд Рейдера». Каждый из них двигался с автономной грацией, исполняя сложный танец, понятный лишь самому Коулу. Над амфитеатром парила голографическая карта галактики. Её холодный синий свет отражался от полированных черепов архимагосов и стёкол линз, вживлённых в их иссохшие лица. Огромный алый шрам Цикатрикс Маледикум — Великий Разлом — рассекал проекцию пополам, словно удар топора, разрубившего живое тело. Вокруг этого шрама пространство мерцало и перетекало, демонстрируя нестабильность, которую даже простейшие когитаторы считывали как агонию. — Империум умирает, — произнес Коул. Он сказал это максимально спокойно. По залу пробежал тревожный бинарный обмен. Сотни сервис-интерфейсов зажужжали одновременно, создавая какофонию, от которой у обычного человека лопнули бы барабанные перепонки. Но здесь не было обычных людей. Здесь были только магосы, и каждый воспринимал информацию напрямую, через вживлённые в череп когитаторы. — Согласно моим расчётам, при сохранении текущих тенденций вероятность системного коллапса Империума составляет семьдесят восемь процентов, — продолжил Коул. Его механический голос, лишённый всякой эмоциональной окраски, разносился по залу через тысячи микроскопических вокс-динамиков, вживлённых в колонны и стены. — Большинство прогнозных моделей сходятся на том, что в ближайшие два столетия человечество утратит возможность межзвёздных путешествий. Тишина наступила абсолютная. Даже гул плазменных реакторов, вживлённых в тела присутствующих, казалось, замер. — Но существует решение. Тишина стала напряженной. Она была густой, вязкой, похожей на переработанное машинное масло. Все присутствующие знали: если Коул произносил слова «существует решение», дальше следовало нечто, что заставит даже самых консервативных архимагосов сжать механический кулак в молитвенном жесте отчаяния. На карте вспыхнула новая звезда — тусклая, едва заметная точка у самого края галактического диска. — Мир-гробница Иртанатеп. Коул махнул механодендритом, и изображение приблизилось. Система с чёрной дырой Пасть Каллигана открылась перед зрителями во всей своей чудовищной красоте. Гравитационные линзы искажали свет, создавая причудливые гало вокруг мёртвой звезды. В самом центре этой аберрации висела планета — серая, безжизненная, опутанная сетью гигантских чёрных обелисков. — Комплекс пилонов, способных воздействовать на структуру пространства и варпа. Технология, оставленная цивилизацией, исчезнувшей до появления человечества. Архимагос Логик Коварикс Сестерций поднялся. Его голова, заменённая сложнейшим когитатором, мерцала мириадами огоньков, словно ночной город. Голос его гремел, усиливаемый вокс-преобразователями, вживлёнными в гортань: — Некроны! Ты предлагаешь вторгнуться в мир некронов? Это самоубийство, Коул. Даже если мы сможем прорваться сквозь их оборону, даже если пилоны существуют — они принадлежат ксеносам! Использование ксенотехнологий запрещено всеми известными нам интерпретациями Кодекса Механикус! — Именно поэтому, — ответил Коул, и в его голосе впервые промелькнула тень того, что можно было бы назвать удовлетворением, — я пригласил специалиста. Он указал механодендритом в дальний конец зала. Там, за колоннами из обсидиана, где свет почти не проникал, шевелилась тьма. Но это была не просто тьма. Она двигалась. Она имела форму. Из тени вышел некрон. Возможно, в тот момент сразу несколько магосов пережили локальный программный сбой. Некоторые из них начали бессвязно бормотать молитвы очищения, прерывая собственные фразы бинарными помехами. Один из архимагосов, чьё сознание хранилось в отдельном контейнере, просто отключился — его служебные сервочерепа тут же понесли ёмкость к выходу, а остальные магосы сделали вид, что ничего не произошло. Некрон выглядел как ожившая статуя из чёрного металла, вырезанная из самой тьмы космоса. Его тело, сотканное из жидкого некродермиса, переливалось зелёными венами пульсирующей энергии. Вместо лица — череп из обсидиана, в глазницах которого горели две холодные, немигающие звезды. Когда он двигался, его шаги не издавали звука — древние технологии погашали любые колебания воздуха, словно он был призраком. — Я — Криптек Затрас из династии Некристов, — произнёс он. Его голос звучал как скрежет камня по стеклу, как шорох миллиона песчинок, ссыпающихся в вечность. — Я помню Иртанатеп до того, как его солнце погасло. Я помню, как строили эти пилоны. И я предлагаю сделку. Слова прозвучали в полной тишине. Никто не смел прервать это мгновение, когда представитель человечества и представитель ксеносов стояли на одной платформе, глядя друг на друга сквозь пропасть в миллионы лет вражды. Коул улыбнулся. Это была улыбка, которую никто не мог увидеть под его вокс-маской, но все её почувствовали — по изменению частоты его бинарных импульсов. — Я слушаю, — сказал он. Лимстим Питон никогда не должен был участвовать в этой экспедиции. Он был всего лишь младшим послушником с малоизвестного мира-кузницы Райза — планеты, где вместо гор высились горы переработанного металлолома, а вместо рек текли реки расплавленного пластика. Он был любознательным, талантливым и, что значительно хуже, склонным задавать вопросы и фантазировать. Порой он представлял себя Кустодесом. Иногда Арбитресом. Круто бы смотрелся с механопсом? А Псайкером? Смог бы зажарить молнией целую толпу еретиков? А взяли бы его в Саламандры? А каким бы он был Ультрамарином? Мысли весьма и весьма еретические. Последнее качество плохо сочеталось с карьерой в Адептус Механикус. Беда случилась, когда Питон, однажды копаясь в архивах Форж-Мира, наткнулся на файлы, защищённые протоколом "Альфа-Прайм-Омниссия". Это был уровень доступа, принадлежавший исключительно Белизарию Коулу. Файлы содержали данные о генетической модификации, о создании новых воинов для Империума — того, что позже назовут Примарис-астартес. Большинство разумных существ после такого немедленно удалились бы на безопасное расстояние и притворились, что ничего не видели. Лимстим попытался прочитать дальше. Ещё через несколько часов он оказался на борту «Зар-Кваэзитора», личного флагмана Белизария Коула. Корабль, который не уступал по размерам некоторым лунам, нёсся сквозь варп со скоростью, которая для обычных кораблей была немыслима. Внутри него гулко пульсировали тысячи плазменных сердец, а на стенах, покрытых древними рунами, мерцали лики святых и машин-богов. Лимстим Питон стоял в центре лаборатории, прикованный к операционному столу, когда над ним нависла тень самого Белизария Коула. — Ты хотел знаний, — сказал архимагос, и его голос звучал отовсюду сразу — из стен, из потолка, из собственного механического тела. — Да, господин, — прошептал Лимстим. Его голос дрожал, как голос человека, который понимает, что совершил непоправимую ошибку, но уже не может отступить. — Почему? Лимстим задумался. Он думал о звёздах, которые видел в детстве на Райзе — бледных, тусклых, скрытых за пеленой промышленного смога. Он думал о книгах, которые читал в запретных архивах. О машинах, которые создавал своими руками, чувствуя, как они оживают под его пальцами. — Я хотел узнать свой класс, — наконец ответил он. Несколько секунд Коул молчал. Его механодендриты застыли в воздухе, словно змеи, замершие перед броском. — Очень неудачный ответ, — произнёс он. После чего началась операция. Для непосвящённого наблюдателя происходящее выглядело бы чудовищным кошмаром. Комнату освещали лишь тусклые красные огни аварийных систем, создавая зловещие тени на стенах, покрытых коллекторами крови. Воздух пах озоном, металлом и чем-то сладковатым — запахом, который оставался от разогретых биологических тканей. Сервиторы-хирурги, чьи лица были закрыты вокс-масками, двигались с механической точностью, их руки превратились в целые арсеналы хирургических инструментов. Но для Адептус Механикус это считалось карьерным ростом. Лимстиму удалили глаза. Процесс занял несколько минут — сервоприводы аккуратно извлекли хрусталики, пока пациент ещё был в сознании, чтобы обеспечить максимальную чистоту нервных окончаний для подключения новых оптических систем. На их место вставили многочастотные сенсоры, способные видеть в инфракрасном, ультрафиолетовом и ещё десятке спектров, недоступных обычному зрению. Лимстим Питон визжал. Удалили позвоночник. Костные ткани извлекли и заменили на гибкий, но невероятно прочный сплав, усиленный микросервоприводами, способными выдержать вес тяжёлой брони. Лимстим Питон стонал. Усилили нервную систему. Сотни микроскопических имплантов вплелись в синапсы, создавая новые пути для передачи сигналов — мгновенных, чистых, лишённых органических задержек. Лимстим Питон хрипел. Вживили дополнительные процессоры. Они расположились прямо в коре головного мозга, заменяя собой целые участки, отвечающие за чувства и творчество. В Адептус Механикус считали, что эти области — источник ошибок и ереси. Лимстим Питон молчал. Подключили когитаторы. Маленькие, механические устройства, покрытые золотом и священными рунами, начали обрабатывать информацию с тысячекратной скоростью. Добавили механодендриты. Спина Лимстима раскрылась, и из неё выскользнули металлические щупальца, покрытые микроскопическими моторами и сенсорами. Они извивались, словно живые, подчиняясь командам нового разума. Перестроили сердечно-сосудистую систему. Теперь вместо сердца бился маленький плазменный реактор, питающий тело энергией. Частично заменили скелет. Оскопили. Само собой, лучший механожрец - скопец. Каждая операция сопровождалась молитвами Омниссии и торжественными песнопениями, которые транслировались через вокс-динамики, вживлённые в стены. Десятки сервочерепов парили под потолком, записывая каждый шаг процедуры для последующего анализа. Их глазницы светились зелёным, словно они были свидетелями не операции, а священного ритуала. В Адептус Механикус вообще очень любили молиться во время хирургии. Особенно когда пациент был против. Спустя несколько недель Лимстим стал значительно менее человеком и значительно более полезным. Он открыл новые глаза — оптические сенсоры, способные видеть в сотне спектров. Его руки превратились в идеальные манипуляторы, каждый палец которых содержал микросварку, анализатор и множество скрытых инструментов. Его разум больше не был разумом человека — он стал когитатором, способным обрабатывать байты данных быстрее, чем биологический мозг способен сформировать мысль. Но где-то в глубине, там, где старые нейронные цепи переплетались с новыми, ещё теплилась искра того, кем он был. Искра, которую Коул не заметил или решил не замечать. Коул был удовлетворён. Экспедиция достигла Иртанатепа спустя семь месяцев. Или спустя двадцать тысяч лет. Никто не мог сказать точно. Гравитационные аномалии вокруг чёрной дыры Пасть Каллигана искажали не только пространство, но и само время. Корабли флотилии выходили из варпа в разное время, хотя покидали его одновременно. Один транспорт прибыл на орбиту через три дня после отбытия; другой — через три столетия. Внутри самого «Зар-Кваэзитора» хронометры показывали совершенно разные даты, и адепты хроналис-братства работали в круглосуточном режиме, пытаясь синхронизировать хотя бы локальное время. Планета Иртанатеп выглядела как серый шар, опутанный гигантскими чёрными прожилками. С орбиты они напоминали кровеносные сосуды мёртвого великана — тянулись от полюсов к экватору, пересекались, расходились, создавая пугающе симметричный узор. На самом деле это были пилоны. Огромные чёрные обелиски, уходящие в небо на десятки километров, высились над поверхностью планеты. Между ними перескакивали зеленые молнии, освещая пустыню холодным, неживым светом. Пространство вокруг пилонов изгибалось, создавая миражи. Иногда можно было увидеть отражения того, чего здесь не было — мёртвых городов, угасших звёзд, времён, которые никогда не наступали. Варп отступал. Это было самое удивительное. Там, где власть некронов была абсолютной, варп просто прекращал существовать. Вместо него оставалась пустота — холодная, безжизненная, абсолютно стабильная. Именно эту пустоту Коул намеревался использовать, чтобы залатать Великий Разлом. Он ступил на поверхность планеты, и его ноги утонули в сером пепле, покрывавшем всё вокруг. Ветер, которого здесь не должно было быть, поднимал тучи пыли, забиваясь в дыхательные фильтры. Небо над головой было чёрным, как агат, и только зелёные вспышки пилонов разрывали эту тьму. — Работаем быстро, — приказал Коул, и его голос разнёсся по бинарным каналам, достигая каждого адепта в радиусе сотен километров. — У нас максимум... — он замер, вычислить точное время было невозможно. — Максимум столько, сколько мы сможем продержаться. В глубине комплекса, под землей, на глубине, которую не могли измерить никакие сенсоры, обнаружился древний интеллект. Он не был искусственным разумом в человеческом понимании. Не был даже некронской программой. Это была тень чего-то намного старше — остаток сущности, миллионы лет проведшей внутри временной аномалии. Она не имела имени. Не имела формы. Но обладала голосом. И этот голос услышал Лимстим Питон. Возможно, причиной была его новая кибернетика. Или вмешательство некронских технологий. Или чрезмерное количество деталей, заменённых Белизарием Коулом лично. А может, он правда был псайкером. Как бы то ни было, голос начал говорить с ним, проникая прямо в нейронные цепи, минуя все защиты и фильтры. «Ты — проводник», — шептал голос. Он звучал как шум статики, но каждое слово было абсолютно чётким. «Ты — мост между временами. Ты — сосуд.». — Кто сосёт? — подумал Лимстим Питон, стоя у основания одного из пилонов, и его механодендриты дрожали, не подчиняясь его воле. Вокруг него суетились адепты, устанавливали оборудование, подключали кабели к древним разъёмам, форма которых не соответствовала ни одному стандарту человечества. «Посмотри на них», — продолжал голос. На внутренних экранах Лимстима замелькали образы. Он видел цивилизации, исчезнувшие до рождения человечества. Звёзды, которые погасли ещё до того, как Терра обзавелась океанами. Войны богов и машин, длившиеся миллионы лет. И он видел Омниссию. Но это было не то божество машин. Скорее, нето более древнее. Более фундаментальное. Первичную структуру, из которой была соткана сама реальность. Механизм, стоящий за всеми механизмами. Последняя битва за Иртанатеп продолжалась трое суток. Или три века. Или всё прошло за три секунды. Время окончательно отказалось выполнять свои обязанности. Некроны вышли из своих склепов сотнями тысяч. Их зелёные глаза горели в тусклом свете пилонов, их гаусс-орудия вспарывали броню скитариев, как бумагу. Адепты Механикус сражались с отчаянием обречённых, понимая, что от этой битвы зависит судьба всей галактики. Коул одновременно командовал армией, ремонтировал древнюю машину размером с улей и спорил с криптеком Затрасом. Его механодендриты работали на пределе возможностей, переключаясь между сотнями задач с немыслимой скоростью. — Пилоны нестабильны! — крикнул Затрас, его голос скрежетал даже сквозь бинарный канал. — Временная петля замыкается! — Замыкай обратно! — рявкнул Коул. — Или у нас не будет времени, чтобы её разомкнуть! — Это не имеет смысла! — Именно! Поэтому я гений! В центре комплекса, у главного пульта управления, стоял Лимстим Питон. Его глаза горели зелёным светом. Голос шептал ему. «Активируй их. Все пилоны. Сразу. И ты увидишь». Лимстим протянул механодендриты к пульту. Его пальцы, идеальные манипуляторы, коснулись древних символов, вырезанных в чёрном камне. Тысячи лет молчавшие руны засияли. — Нет! — крикнул Коул, оборачиваясь. — Отойди оттуда! Но было поздно. Пилоны взревели. Зелёные молнии ударили в небо, пронзая саму реальность. Пространство вокруг Иртанатепа сложилось гармошкой, сжимаясь и расширяясь одновременно. Время, наконец, перестало существовать как категория. Разлом стабилизировался. Спектральный анализ показал — Великий Разлом действительно уменьшился. Не на много. Но на несколько световых лет уж точно. Сам факт того, что его можно контролировать, менял всё. Система была спасена. Империум получил ещё немного времени перед очередной катастрофой. Что в сорок первом тысячелетии считалось грандиозным успехом. Когда всё закончилось, Лимстим Питон очнулся среди обломков. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, где всё ещё плясали остаточные зелёные вспышки. Его тело практически полностью состояло из металла. За спиной извивались механодендриты, но теперь они слушались его с абсолютной точностью. В голове работали десятки когитаторов, обрабатывая информацию о происходящем, анализируя, систематизируя, делая выводы. Его сердце было искусственным. Глаза — искусственными. Лёгкие — искусственными. Даже большая часть мыслей теперь проходила через машинные процессоры, минуя те участки мозга, что когда-то отвечали за эмоции, творчество, спонтанность — всё то, что Адептус Механикус считало помехами. Но где-то глубоко, там, где новые когитаторы смыкались с остатками старого мозга, что-то осталось. Что-то, что не поддавалось классификации, не обрабатывалось алгоритмами, не укладывалось в бинарный код. Искра, которую Коул не заметил. Или решил не замечать. Белизарий Коул подошёл к нему. Его огромная фигура закрывала небо. Механодендриты, которые ещё недавно были оружием, теперь спокойно висели вдоль тела. В глазах Коула горел холодный, аналитический свет. — Поздравляю, адепт, — произнёс он. В его голосе не было торжества. Не было и разочарования. Была только констатация факта. — С чем, господин? — спросил Лимстим. Его новый голос, лишённый интонаций, звучал ровно, как показания приборов. — Ты официально стал техножрецом Адептус Механикус. Все необходимые процедуры пройдены. Все ритуалы выполнены. Все импланты установлены. Ты — полноценный член нашего ордена. Лимстим несколько секунд анализировал полученную информацию. Он посмотрел на свои металлические руки — идеальные манипуляторы, каждый палец которых был сложным механизмом с десятками скрытых функций. Он посмотрел на механические щупальца, тянущиеся из спины, — изящные, быстрые, смертоносные. Он посмотрел на встроенный плазменный резак на предплечье, на диагностические сервочерепа, парившие над ним, ожидая команд. Потом он поднял взгляд к небу. К чёрному, беззвёздному небу Иртанатепа, где всё ещё мерцали остаточные энергии древнего интеллекта, который шептал ему правду, которую никто не должен был услышать. Он посмотрел на своё отражение. В полированной поверхности одного из обломков, оставшихся от некронского монолита, он увидел существо, которое когда-то называло себя Лимстимом Питоном. Полуметаллическое лицо, лишённое выражения. Оптические сенсоры, горящие холодным зелёным светом. Вокс-маска, скрывающая нижнюю часть лица, где когда-то были губы, способные улыбаться. Он не чувствовал страха. И не чувствовал радости. Не чувствовал ничего, что мог бы назвать чувством. Но где-то в глубине, там, где искра соприкасалась с алгоритмами, возникла мысль. Не бинарный код. Не команда. Не инструкция. Мысль. Она была простой. Абсурдной. Нелогичной. Она была человеческой. Лимстим Питон повернул голову к Белизарию Коулу, который уже собирался уходить — его механодендриты уже разворачивались к новым задачам, к новым расчётам, к новому спасению Империума. И совершенно серьёзным голосом, в котором не было ни капли иронии — потому что он уже давно разучился иронизировать — спросил: — Простите, господин... А я точно техножрец? На несколько секунд Белизарий Коул застыл. Затем его заколбасило, скукурузило и перекорёжило. Архимагос-доминус Адептус Механикус издал высокий, дребезжащий звук, похожий на пердёж, упал на землю и задымился.