я люблю себя любить.

Если бы у Серёжи был выбор между проснуться и уснуть навсегда — он точно выбрал бы второе. Потому что, когда от диалога с Ваней, которого, кажется, любит, отрывается и в зеркало смотрит, ужасается своего вида. От Вани последние сообщения приходят: серега ты ебать красивый я бы тебя ебать И он решительно не понимает: а что ебать? Вот эти щёки огромные, кудри спутанные, тело, нездоровыми диетами измученное? Серёжа себя не любит, в ответ «ты тоже, ванюш» отправляя. Серёжа себя не любит, на кровати в огромной квартире разваливаясь. Серёжа просто себя не любит, что бы он ни делал. В зеркале, что купил недавно и напротив кровати поставил, отражается лишь осунувшийся парень в мешковатой одежде. А ещё, кажется, Серёже пора перестать морить себя голодом, потому что за спиной на кровати чудится, что такая же одежда оживает, очертания человека принимая. Оборачивается ради интереса, ожидая чего угодно: от нематериальных духов до инопланетян. Но на собранной постели сидит вполне материальный… кто? Кто-то с короткими прямыми волосами и в не менее короткой одежде. — Э-э…? У парня слова заканчиваются как-то, когда себя словно в кривом зеркале оглядывает. Напротив — точь-в-точь то отражение, что несколько лет назад в зеркале видел и вспоминать не хотел больше. Желательно никогда. Но этот вылезший из прошлого Серёжа Пешков абсолютно реален, когда ближе к настоящему Серёже Пешкову подходит, улыбаясь хитро очень. — У тебя много вопросов? — а тон будто лисий и мягкий очень. Серёжа таким раньше с Дашей разговаривал. Против него его же методы применять нечестно, но позволяет понять, что девушка в тот момент чувствовала. Потому что Серёжа чувствует, как медленно сходит с ума. — Не то слово, — выдыхает, голос в себе всё же обнаружа, — глюк? — Нет, Серёжа Пешков. Хотя, давай просто Пешков, чтобы не путаться. Этот Пешков спиной к себе Серёжу разворачивает, на их отражение указывая. Выглядит воистину страшно — Серёжа испуганный слегка и в худи безразмерном стоит перед собой же, что в розовую футболку короткую одет и шорты, которые сейчас надеть смелости не хватило бы точно. — Смотри, какой ты красивый… — а эта ожившая, блять, фотография давнишней давности Серёжины кудри чёрные за уши заправляет, — весь мягкий такой… А тут обидно. Обидно настолько, что парень выворачивается, отходя на пару шагов. Мягкий — толстый? — Ну спасибо, мог бы для приличия сказать, что я похудел, — у Серёжи от возмущения даже чувство неправильности происходящего пропадает. — Похудел, похудел, — Пешков руки, словно сдаваясь, поднимает, — ты очень красивый, Серёженька. От «Серёженька» внутри что-то ёкает. Его даже Ваня так не называл ни разу, обычным «Серёга» обходясь. И то «Серёга» появляется только тогда, когда не: «прости, у меня дела». А Пешков улыбается, когда ближе подходит и в упор четко, благо роста одного, прищурившись глядит. И Серёжу обратно к зеркалу возвращая, улыбаться продолжает. Уже как-то зловеще. — А ты откуда… такой? — у Серёжи вопросов убавляться не собирается. Они только прибавляются, причём в геометрической прогрессии. — Я заебался слушать, как ты себя ненавидишь. Улыбка меркнет чуть, но уже не такой стремной кажется. Наоборот — Серёжа холодным (как смерть, клянётся) рукам позволяет под худи скользнуть, живот, по Серёжиному мнению огромный, оглаживая. — Смотри, ты тут прекрасен. Пешков руки на бёдра чужие кладёт, выпирающие тазовые косточки накрывая. — И тут. Везде. У этого Пешкова в глазах что-то нечеловеческое мелькает, когда Серёжу, безвольно руки опустившего, к себе поворачивает. — И губы твои — чудо. «Клубничное, потому что покрасневшие всегда» — чешется язык у Серёжи шутку неуместную ляпнуть, но клоунизм из этой ситуации выплыть не поможет. Он чувствует, он знает откуда-то. А чувствует, наверное, также хорошо, как чужие губы на своих, незаметно ближе подобравшиеся. Нет, не чужие — свои. Он целует сам себя и продолжает думать, что это неправильно. Но неправильно — это когда Ваня в диалоге сообщает, что стримить к друзьям на ирл уходит. А вкус винограда на своём языке — самое правильное, что Серёжа только придумать мог. Правда вспоминается, как этими виноградными ашками увлекался раньше сильно, аж тошно становится. — Брось его, — Пешков на ухо шепчет, когда у Серёжи пальцы над клавиатурой летают, сами «бля вань пошёл ты куда хочешь» набирая. И Серёжа ради этого шёпота, кажется, готов всё что угодно сделать, потому что Ваня так красиво не смотрелся бы рядом, Ваня вообще уже не таким красивым кажется, если с Пешковым его сравнивать. Серёжа сравнивает невольно. Понимает сразу, что готов эти волосы, завивкой не испорченные, трахнуть прямо здесь, можно даже отдельно от хозяина, что губу чужую прикусывает, утягивая в поцелуй грязный, но очень неправильно возбуждающий. — Бля, Серёж, когда ты был правильным? Он не понимает, чей это голос — то ли Пешкова, что под худи скользит руками своими неугомонными, стягивая, то ли совести, которую Серёжа на всякий случай нахуй вежливо посылает. Трахнуть себя — разве измена? Изменять некому, если в расчёт Ваню, с которым все сложно очень, не брать. С таким парнем Серёжа готов изменять вечно, ведь кто ещё так будет оглядывать его тело, на комплименты или ненужные советы похудеть не срываясь? Внутри звоночек под именем «Серёж, ты же толстый, он тебя просто жалеет» звенит настойчиво, а снаружи звенит только Пешкова голос, вещающий обратное совсем. — Так бы и трахнул тебя, клянусь. — Что тебя останавливает? Нет, Серёжа не извращенец конечно. Он просто ради интереса спрашивает, Пешкову в глаза затуманенные уставляясь своими, пока реальность осознающими. — Правила такие, — тот цокает досадливо, всем видом напоминая, что Серёжа правилам не следовал никогда, даже если дело Твича касалось, — играть могу, а на секс твоё разрешение нужно. — А-а… У Серёжи лампочка загорается, кажется, прямо над головой, потому что Пешков «бэ» из себя выдавливает, как-то тушуясь на глазах. Клоуны, мои клоуны Серёжа клоуном быть не хочет. Серёжа хочет дразнившего его парня по плечу погладить аккуратно, за ворот скользя и ключицы, в то время так красиво выпирающие, потрогать. В прошлое переносится, большими пальцами щёки оглаживая, где синяков и высыпаний нет ещё совсем. — Каким мягким ты стал, — Пешков, спокойный подозрительно, это бросает также невозмутимо, — ты таким не был. Всегда за любой движ, м-да… У Серёжи до звёздочек перед глазами ненависть появляется, когда его кто-то «изменившимся» называет. Он, понятное дело, ничьи ожидания оправдывать не хотел никогда, назло и наоборот всё делая, чтобы комментарии «скатился» получать. А сейчас назло ли делает, когда «я согласен» выпаливает, не подумав совсем? Назло себе точно, ибо шанс отказаться ещё мог обдумать, но на слабо себя взять какой-то армавирской старой версии себя позволить не мог. Эта армавирская старая версия только лыбится сильнее, Серёжу расслабленного на кровать, позади стоящую, толкая. Расслабленного, да, потому что толкается на кровать легко, не сопротивляясь даже. — В себя дохуя поверил? — спрашивает язвительно, к спинке отползая, но обратно ближе притягиваясь руками неожиданно сильными. — Узнаю себя. Серёжа решает это за комплимент посчитать, но считать уже ничего не хочется, кроме может родинок красивых на спине Пешкова, когда он к прикроватной тумбе отворачивается. Хочется глаза закрыть и про «неправильности» забыть всякие. Этим моментом жить хочется. ванюша в смысле серёг ты обиделся ? Из незакрытого на компе Телеграмма уведомления доносятся, и Серёжа уже тянется, чтобы извиниться, вину некую чувствуя, но Пешков его придерживает, жестом останавливая.

мы расстаёмся

Отправляет сам, внимательно на Серёжу смотря, даже голову вбок наклонив. Серёжа хочет вскочить, накричать, Ване тысячу извинений отправить, но думает: «зачем?». Мало он в свой адрес получал нелестного, когда с Ваней, этим высоким и, сука, дохуя стройным, рядом находился? Мало его мягким, изменившимся в худшую сторону, называли? У Пешкова на лице знакомая, уже родной ставшая, улыбка расплывается, и парень рядом присаживается, Серёжу на спину отталкивая. На вопрос, когда без белья остался, Серёжа ответить не смог бы точно, как в тумане за Пешковым наблюдая. Почему-то не хочет ничего уже. Нет, Пешкова хочет. Себя, эту шикарную версию, хочет. — Серёж, сколько пальцев показываю? — он моргает, суть дурацкого вопроса не понимая совсем. — Ну два. — Много? — Нет. В момент, когда эти самые два пальца, чертовски изящные и смазкой, которой у Серёжи дома не было никогда, смазанные внутрь проникают, он суть понимает прекрасней некуда, под движения лёгкие невольно подстраиваясь. — Откуда смазка? — его это, кажется, сильнее всего сейчас волнует. — Из ада, куда ты меня отправил, принёс, — у Пешкова лицо вроде и сосредоточенно, а в голосе сарказм явно слышится. «Хорошие мальчики попадают в рай. Видимо, Серёжа, ты всегда был плохим мальчиком». Опять над ухом шепчут, и Серёжа почти уверен, что это тот парень ебейший, что между его ног, в коленях согнутых, устроился, этим управляет. — Что? — Не, — Серёжа понимает, что слишком долго смотрит и взгляд в потолок уводит. — Как тебе шорты, кстати? — стягивая упомянутые, невинно интересуется Пешков, — помнишь их? — Да, красивые… Как ты, — и не смущается ничуть даже, когда комплимент смазанный делает. — Мы. Но Серёжа его как себя воспринимать не может. Ну не может он ночью в пустой квартире стонать, под собой извиваясь. Блять. Сюрреализм какой-то. В зеркале, у подножия кровати стоящего как ни в чем не бывало, краем глаза видит эту картину, и не страшно почему-то, как в первые минуты. Красиво. Они — копия, просто из разного времени. Он у себя между ног смотрится охуенно. Он — охуенный. Серёжа готов это признать, когда стонет, не стесняясь и пользуясь отсутствием соседей. — Серёж, ты такой красивый, боже, — странно слышать «боже» от натурального исчадия ада, олицетворения похоти и желания. Но Серёжа слышит и плавится в уверенных руках, что на член опускаются неожиданно нежно. Он не против абсолютно. — Признай, что ты — ебаный шедевр. Серёжа готов признать всё, что пожелает Пешков, когда кончает, слегка выгибаясь и своё же собственное имя простанывая. — Бля, Пешков, какой же ты всё-таки… — произносит, к салфетками, откуда-то взявшимся, потянувшись. Отворачивается секунд на десять, чтобы с мыслями собраться и целую тираду запинающуюся выдать, но когда рот открывает, на кровати уже нет никого. Никого совсем. Только Серёжа, что в зеркале с раскрытым ртом сидит, покрасневший и растрёпанный. Он ближе к нему подползает, ноги под себя поджимая, и на отражение смотрит внимательно, все-все детали подмечая. И, странно, изъянов в себе не находит больше, получая только удовольствие ебанутое и эстетическое, когда, чуть с кровати не свалившись, к отражению подходит, пальцем осторожно все изгибы тела обводя. — Я — ебаный шедевр… Кажется, отголоски тихого смеха слышит, когда обратно на постель смятую валится, от усталости засыпая почти мгновенно. И никто никогда не узнает, что за фантазии скрытые Серёжа Пешков в своей квартире этой ночью воплощал, после того, как с Ваней Бессмертных расстался наконец.