жЫсь, какая она есть

на кухне горит свет

освещая нас с тобой

сидящих на столе

и забывших обо всем

ты где-то не со мной

летаешь в облаках

а я, в мыслях своих

буду думать обо снах

твоих, что поутру

не значат ничего

а ночью ты опять

мне расскажешь обо всем

во тьме ночной ты бредишь

и плача, ты кричишь

а наутро снова

ни о чем не говоришь..

Автор неизвестен.

***

Еле горящая лампочка, отдающая желтым цветом, слабо освещала тесное пространство, пропитанное той самой родной и неповторимой атмосферой. Начало августа, последний месяц лета и ощущение приближения прохладной осени создавало невероятное чувство спокойствия и уюта в этой маленькой комнатушке. На улице ночь, а мальчики решили, что это самое подходящее время для глубоких рассуждений их будущего. Общего или нет, они решили не озвучивать, но каждый в голове проговорил это слово. Их будущее. С улицы пахло приближающимся дождем, которого не было уже, кажется, так давно, что можно с легкостью прогнозировать засуху. С открытого настежь окна через сетку пролетали мелкие мошки, которых привлекал тускловатый свет на кухне. От укусов довольно трудно избавляться, но жить в этом лете без сквозняка – невозможно. Стол, накрытый старенькой и стертой узорчатой скатертью, стоял вертикально от стены и прямо перед дверным проемом, а напротив находилась вся кухонная гарнитура : плита, скрипящие шкафчики, тумбочки с выдвижными ящиками, которые уже стоило бы протереть от пыли. Это лето было особенно невыносимым. На плите стоял чайник, из которого струился дым от кипятка, чуть поодаль – кастрюля с гречкой, которую стоило бы поставить в холодильник. Рядом с плитой, прямо перед открытым окном, стояла табуретка. Обычно, она стояла под столом, да так, что любой желающий не достанет. А сейчас Глебу просто нужно было достать сигарету и пустить дым в ночной воздух, пропитанный свежестью следующего дня. — Вот такие, как ты, и доводят планету до загрязнения воздуха. Максим, откинувшись на стену, сидел на табуретке, подперев одну ногу под себя, еле как помещаясь. Подняв ближнюю к столу руку, он пристроил ее на подпертую ногу и, тяжело выдохнув, положил на нее голову, смотря в открытую форточку. — Может, сетку уберешь? Запах долго стоять не будет. Глеб, сидя на подоконнике и поставив ноги на саму табуретку, отвернулся от Макса, смотря на горящий свет из окон соседних домов, придумывая, что сейчас могут делать люди. Он, вопросительно взглянув на Макса, сделал затяжку и сразу же выдохнул, возвращая голову в изначальное положение. — Слушай, – Глеб снова сделал затяжку и продолжил говорить с дымом во рту, – ты уже определился с местом поступления? Затушив сигарету и выбросив ее в окно, предварительно сняв край сетки в нижнем углу, он потянул за собой табуретку и поставил ее напротив Максима, повторив его позу, только подперев голову кулаком. Макс, нахмурив брови, опустил взгляд, явно не желая сейчас обсуждать это. — Ты же знаешь, что у меня пока с этим проблема. — А я хочу помочь, ведь мне небезразлична твоя будущая жизнь. — Ты хочешь только сейчас в ней поучаствовать? Словно не совсем поняв, о чем он сказал, Глеб слегка сдвинул брови, но позже приподнял их и ответил : — Нет, ты же знаешь, что я хочу быть в ней не последним твоим героем, но.. Глеб приостановился, обдумывая, как правильно выразить мысль. — Сейчас тебе важнее решить, как ты хочешь жить через два-три-пять лет. Мне тоже нужно учиться, но я не хочу быть на расстоянии от тебя. Очень не хочу. Свободной рукой он поглаживал подпертую ногу Максима. Тот, в свою очередь, свободной ногой достал до рядом стоявшей ноги Глеба. — Я хочу, чтобы ты занялся любимым делом. Не сомневаюсь, что твой случай может быть счастливым, ведь художникам довольно трудно пробиться в действительно высокооплачиваемую сферу. — Ты знаешь, как я отношусь к этому. Хрен я получу даже немного денег, продавая свои никому ненужные картины на безлюдной улочке среди собак и бездомных котов. Я правда ценю тебя и твои слова, но и ты пойми, не каждый выбивается в люди таким образом. Оба смотрели в пол. Да, Глеб знал, что у Максима консервативные взгляды, но гробить талант он тоже считал каким-то зверством. Тем более, такой талант, какой есть у Макса, достается далеко не каждому. Глеб очень любил его картины. Особенно наблюдать за процессом, в котором он мог видеть все его мастерство, выкладываемое на бумагу. Как он чуть-чуть высовывал язык, когда особенно старался, как он тяжело вздыхал, когда задумка получалась немного не так, как он себе ее представлял, как он откидывал голову назад, потому что сидячее положение в одной позе несколько часов подряд плохо сказывалось на его зрении и осанке. Это зрелище он был не готов отдавать просто так, в пустоту. И если бы тот знал, что Глеб думает об этом, он бы точно не оставил эту затею где-то там. Далеко от его искренних желаний. — Ладно, – дернув Макса за палец руки, лежавшей все также на подпертой ноге, он встал и налил себе кипяток в стоящую у раковины чистую кружку, слегка подбитую у краев. Тем не менее, она была любимой кружкой в доме Максима. — Кстати, подари мне на Новый год новую кружку, желательно цветную или, хотя бы, большую. — И чего, – Макс усмехнулся, – она будет стоять у меня дома? — Ну да, – Глеб через плечо взглянул на него, тут же вернувшись в прежнее положение, – Я ведь почетный гость здесь. Надеюсь. — Ха, надейся. Глеб, развернувшись, брызнул с мокрой руки водой в Максима, а тот засмеялся.

Как можно тратить время на раздумья о том, что будет позже, если можно просто наслаждаться тем, что происходит в данный момент? Ведь то, что произойдет, можно изменить тысячу, а то и больше раз, а вот то, что происходит сейчас - не вернешь.