жЫсь, какая она есть

На улице приятно пахло дождем. Сейчас конец сентября, в октябре ожидается жара, но сейчас в этой комнате ужасно сухо и холодно. Я не забирался в одеяло с ногами, а сижу на заправленной кровати в одной футболке и спальных шортах, без носков. За мое здоровье я часто отгребал от Макса, но так и не научился следовать дельным советам. Именно поэтому я сидел и шмыгал носом на всю квартиру, при этом строча что-то в своей тетради. Недавно у меня открылась любовь к писанине. Большинство этой писанины, естественно, я посвящал любви. Любовь, в свою очередь, читала и указывала на мои грамматические ошибки, а я дулся оставшуюся половину дня. Не сказать, что я считал себя вторым Пушкиным, но ради приличия и моих стараний можно было выбирать выражения и помягче. Из кухни слышалось журчание масла в сковородке и мой желудок предательски мешал мне сосредоточиться на рифме. Выбирая слова, я обычно не задумывался о сложных последствиях подборки рифмы. Да и не часто обращал на это внимание, так как и критиком моих работ был не Толстой. Макс крикнул мне : — Глеб, ты будешь есть? Я вряд-ли осилю всю сковородку картошки, а ты ее любишь. Из живота действительно лилось что-то из ряда "адских" звуков, но я, не повернув голову, ответил : — Не, не буду. Произносить эти слова в Максимкин адрес было самоубийством, но я каким-то образом продолжал мирно сидеть на том же месте. Однако, из-за порога комнаты выглянул Макс с удивлением на лице, ибо, с хера ли это я отказался от поесть. — Мне послышалось? Слегка подняв свой взгляд на него, я чуть не засмеялся. Надо было видеть его злую физиономию, но при этом с ложкой в руках и голубеньким фартуком, плотно сидящим на его теле. Ух. — Нет, тебе не послышалось. Если я сгоню музу, весь оставшийся день буду молча давить тебя своим негодованием, поэтому эту трапезу я смогу разделить с тобой только через полчаса. Ты не против?       Сказать, что Максим охренел, это не сказать ничего. Да и я посчитал свой отказ от еды слишком грубым. Ни одна проза не стоит Максимкиной картошечки, но сейчас мой выбор пал на возможный успех в сфере писательства. Верил ли в это я, однако? Нет. — Ты завязывай с этой.. этой. Я, конечно, поддерживаю любые твои начинания, но твой стиль речи меня настораживает. Проводив его взглядом, я принялся рассматривать ручку в своих пальцах. Свою руку я уже не чувствовал, костяшки болели, кончики начинали неметь. Возможно, слегка перестарался и сильно давил на ручку, пока писал. Но живот продолжал морить меня не только чувством голода, но и истошными звуками, поэтому я все-таки отложил свои шедевры в сторону и двинулся к выходу из спальни, где в воздухе, скорее всего, витал дохлый призрак моего вдохновения.

***

Смеркалось, а как-будто только начало рассветать. Я сидел, сгорбившись, на краю кровати и все думал, думал и думал над последней строчкой моего стихотворения. Творением я это, конечно, еще мог назвать, но стихом – не уверен. Рифма получалась, да и смысл вроде как прослеживался, если вчитываться крайне внимательно, но мне не нравилось. Я старался над концом только ради Макса, он точно заценит. Ему я этого, конечно, не говорил, но думаю, что он и сам догадался, пристально разглядывая с другого конца комнаты, сидя с ногами на диване, мое сосредоточенное лицо. Очень сосредоточенное. Не отрывая взгляд от тетради, я грыз ручку, а напротив послышались какие-то шорохи. Вдруг, сзади меня кровать начала сминаться и теплые руки обняли мою шею. — Прочитаешь мне потом? Мою шею обдало горячим дыханием и по телу пробежали мурашки. Я сглотнул, но лицом не отворачивался. — Кхм.. Прочту. Максим лишь усмехнулся и ушел обратно. А вот я расплавился на месте.

***

Той ночью мы уснули, сковывая друг друга в объятиях. Открытая тетрадь лежала рядом. Стих я ему так и не прочел.