Холодный вечер

Чуя звонко шмыгает носом после сделанного глотка чая и тут же кривится, по-щенячьи высовывая обожжённый язык. — я же говорил, что он горячий. — почему тогда ты его нормально пьёшь? — возмущённо цедит Накахара, натягивая рукава свитера так, чтобы они скрывали и пальцы — длинные, с чётко отделёнными фалангами и окрашенными чёрным лаком ногтями. Осаму низко смеётся, залпом отпивая почти половину содержимого. — не дорос ты ещё, — хмыкает он, и Чуя тут же возмущённо пинает его ногой под столом, заставляя рассмеяться с новой силой. — а ещё у тебя ноги холодные. Дазай тут же обхватывает чужие стопы, зажимая между своих. Чуя не дёргается; вместо этого он подпирает голову рукой и отворачивается к окну, пряча лёгкий румянец. Капли дождя навязчиво бьют по окнам, стекая по стеклу широкими дорожками слёз. Накахара наблюдает за тем, как раскачиваются отяжелевшие от воды ветви деревьев под сильными порывами ветра. Всё, что на улице, выглядит сыро, холодно и тоскливо. Дазай ненастойчиво водит своей ногой по чужой, ненароком поддевая края штанины, и взглядом скользит по силуэту перед собой, даже не скрывая этого. Дазай кладёт руку на стол, полностью вытягивая, и ложится на неё, опираясь щекой. кончиками пальцев касается второй руки Накахары; видит, как тот мимолётно вздрагивает, хлопнув глазами. будто мысленно возвращается с улицы обратно в комнату. Тот ёжится и шипит: — холодно. — иди сюда, я тебя погрею. Он впивается в Дазая своими голубыми глазами, измеряя степень иронии чужих слов. Губы Осаму по-прежнему не покидает лёгкая улыбка, но в ней не прибавилось ни капли издёвки, так что Чуя действительно встаёт со своего стула и огибает стол, оказываясь прямо перед парнем. сам предложил. Дазай выравнивается, поворачиваясь к Чуе всем телом, и тут же цепляет края его свитера, притягивая парня за них к себе. забирается пальцами под ткань, оглаживает худые бока, натыкаясь на выпирающие тазовые косточки. Накахара громко выдыхает, правда ощущая, как помимо щёк загораются ещё и те места, которых касаются чужие руки. Осаму обнимает Чую чуть крепче, снова тянет на себя, и Чуе не остаётся ничего, кроме как опуститься парню на колени. Осаму тычется носом ему в шею, вдыхая запах Накахары— немного сырой, но оттого не менее приятный. он гладит чужую спину, пальцами считая позвонки, пока тот невольно прикусывает губы, жуя слова, готовые вот-вот вырваться. впрочем, это их не останавливает. — поцелуешь меня? — загнанно давит Чуя, и в ответ слышит довольное мычание. — поцелую. Дазай отлипает от его шеи и обхватывает мягкие щёки своими грубоватыми татуированными руками; щурится по-лисьи, наблюдая, как парень невольно облизывается в предвкушении. касается он, естественно, в своей манере: целует игриво, оттягивая нижнюю губу парня, и не даёт поцелую утратить свою тягучесть и приторность, как бы Чуя не пытался его углубить. Осаму разрывает поцелуй, оставив звонкий чмок напоследок. Чуя выглядит донельзя умилительно: и без того растрёпанные волосы тронул больший беспорядок, пятна румянца расползлись по щекам до ушей, губы припухли, а взгляд чуть приземлился. Накахара тянется за чужой чашкой с чаем: она ближе, да и слюной они уже всё равно обменялись на всю жизнь вперёд. Делает глоток и снова кривится: — Гадость. Он холодный. ты что, разбавил его?