Маленький городок

Всё походит на то, что я не чувствую разницы между внутренним голосом и своими мыслями. Существует ли она… или эти вещи действительно одно и то же? Маленький город — совершенно диковинное явление. Он прост как белый цвет яйца и как чистейшее молоко. Он неизменен. Проходят года: дома не меняют своей штукатурки, люди совершают необычайно каждодневные ритуалы в ареале своего обитания и ничто не тревожит городки N из поколения в поколение, да разве что только грозы. Люди здесь достаточно полярны в своём восприятии мира да поведении. Одни добродушны. Их дома открыты гостям и миру, им не жалко делиться, не жалко помогать. Их сердца просты, и оттого, возможно, им и живётся легче. Семейный быт, покой, каждодневные заботы и размеренность. В беседе с такими узнаёшь, что есть люди, питающие любовь к родным неприметным землям. Другие — в силу происхождения, привычки, характера — каждый день озлобляются на свой городишко. Им хочется уехать, но они попросту не могут. Такие люди — главные персонажи вечерних историй "с лавочки", ведь они крадут, ругаются с родственниками, устраивают бесчинства на работах. Словом, пребывают на тёмной стороне. Но тем и другим характерно одно — беспокойство о чужом мнении. В маленьких городах всем всё видно, слышно и уже известно до того, как ты пришёл домой, чтобы рассказать о случившейся ситуации близким. Однако есть редкие те, кто проживает в таких городках, но нельзя сказать, чтобы только там и жили… К слову, именно в таком месте я и очутился пару лет назад. А началась вся история с вишнёвого варенья. Одним утром августа я проснулся в понимании, что моему миру независимо от меня придётся меняться, и, главным образом, совсем скоро. Вставать с кровати не было желания, поэтому я покрепче завернулся в одеяло и погрузился в размышления. Буквально месяц назад я защитил свой диплом бакалавра по «журналистике», но продолжать обучение, идти в магистратуру, я не хотел, не желал и не мог. В голове была неразбериха, самая настоящая схватка голубей за кусочек хлеба, также отсутствие мотивации и пьеса Чехова «Вишнёвый сад». К произведению Чехова я пришёл путём мысли, как меняется старый порядок на новый, а ушёл от него, задумавшись о варенье. Я вспомнил, как изначально автор хотел назвать пьесу «Ви’шневый сад», под стать деревьям-вишням, однако, решив сделать название уютным и домашним, обратился к вишнёвому. Вишнёвое варенье. «Даже Звучит вкусно», – подумал я и решил, что начну, пожалуй-ка, день с него. На городском рынке я знал всего лишь одну «торговку травами», но одна она заменяла мне всех других. Женщина она была тучная и кудрявая, так, что из любой точки городского сада Эдема её можно было отыскать. С ней мы прозвали тот рынок Эдемом, так как, посещая его, невозможно было не испытывать наслаждение, вкушая столько чарующих ароматов, сколь сладких, столь запретных. Этим утром меня приветствовал запах арбузов. Какой-то старичок в тюбетейке поднял один из таких плодов над головой, расхваливая товар. Я загляделся на круглое чудо, и в тот момент на месте арбуза перед моими глазами обнаружил такое же круглое лицо моей знакомой. Наши взгляды пересеклись, и я с улыбкой подошёл к её прилавку. — С солнечным утром, Марк! — поздоровалась со мной тёплая, общительная и ехидная женщина. — А также с утром варенья! — подхватил я, — я вот за ним и пришёл, за вишнёвым. Варенье тётя Инна, как я её называл, готовила сама, и потому в его волшебном вкусе можно было не сомневаться. Впрочем, продавала женщина не только фрукты да овощи, но и много своей рукою сделанного и состряпанного. — Знаешь, дорогой, — сказала искусница, уже поставив баночку тёмно-бордового цвета на прилавок, — это варенье особенно. Его рецепт был на листочке одном, что я нашла в парке. Какой-то вырванный лист. Должно быть, выпал из тетради… Я его и сейчас храню. И, пролистав книгу рецептов, которую она по давней привычке носила с собой, женщина вытащила листок, лежавший между страниц, и протянула мне. Меня и тётушку Инну объединяла вот какая вещь — придавать важность и значимость каким-либо мелочам. Нам обоим очень хотелось сказки в этом мире, и поэтому думать, будто каждая вещь непроста и скрывает за собой древнюю и тайную историю было свойственно нам. Лист был небольшой, жёлтого оттенка с витиеватым чуть крупным почерком. Рецепт занимал его большую часть. А ниже — видно, что другой рукою написано — «за целую бочку варенья да целую корзину печенья предал он…». И инициалы — С.Л. Я повторил в голове короткую фразу несколько раз, чтобы её запомнить, (сам рецепт не так меня интересовал) и отдал листок обратно. Кто это Он? Предал кого? Эти вопросы я и задал тёте Инне. — О, это дивная история, но ответы, я думаю, тебе нужно найти самому. — Да нет, расскажите сейчас, — я возмутился. Зачем искать ответы, если можно их мгновенно получить? Женщина усмехнулась, понимая, что данное дело меня заинтересовало: «Когда будешь искать ответы, Марк, не ищи в интернете. Пусть, если ответы тебе суждено найти, их подскажет течение жизни…» В тот момент к прилавку подошла следующая покупательница, уже указывая рукой на зелень, как то, что ей нужно. Тётя Инна отвлеклась. Замешательство окутало меня. Почему же не сказать? Что значит, суждено найти? С этими мыслями в голове и вареньем в руках я покинул Эдем. Первое, что я намеревался сделать, как приду домой, тотчас же зайти в виртуальную сокровищницу данных. А второе было — подумать, точно ли мне следует это делать, искать. В какой-то момент мне начало казаться, что тётя Инна сама ничего не знает и потому надо мной смеётся… А может, не хочет, чтобы Я узнал? Солнце грело лицо. А размышления нагревали мозги. Потом я подумал, почему, собственно, этот вопрос меня так волнует, и отправил мысли в свободный полёт. Дома я открыл варенье и напал на него ложкой, как нападает хищник на жертву, как нападает внезапность на стабильное состояние. Раздался звонок. А после моего движения по экрану и голос дяди Николая. — Привет, Марк! — Добренько, дядя Коля! — Как там идут дела твои курские? Дальше последовал мой далёкий от пресыщения, но утоливший жажду слушателя рассказ; потом же — краткое описание жизни дядюшки в городке Льгове; родном городе как ему, так и моему отцу. Ни Николай, ни я не отличались любовью к телефонным разговорам, гораздо более придавая цену беседам в живую. — И как же ты планируешь дальше? — «эх, те самые вопросы о будущем», — подумал я. Бывает пора, когда будущее тебя более настораживает, чем воодушевляет. — Продолжать обучение на своей специальности я не буду. Скорее всего найду работу. Буду что-то делать. — Знаешь, Марк, это один из переломных моментов. Каждого студента. У меня было ничуть не лучше. Я, как помнится, тем летом после колледжа с твоим отцом работал на одном строй объекте в районе Льгова. Там был эдакий заведующий всем дед, с глазами, как бы сказать, прозрачными. Ну, такими, что даже тяжело на него было смотреть. И он… Тут дядя Николай осёкся и серьёзно сказал: «Марк, ты вот что, лучше приезжай к нам погостить. Сходим с тобой в баньку да поговорим как следует, а не так как сейчас: говоришь, да в стену смотришь». Брат моего отца был одним из светлых людей, что я знал, помимо того, что одним из немногих родственников, к которым я питал тепло приезжать. Следующие слова я выдал совсем не осознавая, моё нутро не спрашивало моего заведующего по обдумыванию. — А вот и приеду, дядя Коля. — А вот и приезжай. — Да хоть сегодня вечером. — Сказал — выполняй. Ужинать не буду пока тебя не увижу. Я стал улыбаться и задумался, почему же бываю у них так нечасто, хотя всего путь — несколько часов в электричке. — Тогда договорились. Иногда спонтанность меня забавляла. Кажется, она что-то меняла в этом мире. Начиная с малого и отдельно взятого человека, а по цепочке и человеков многих, или, по крайней мере, нескольких. Мысли галопом прискакали в поле: что, если бы в один день каждый осознающий себя человек соспонтанил что-нибудь. Но, кажется, мир бы всё-таки не изменился. Это походит на то, если бы каждый встал со своего стула и пересел на соседний. Вот он, человек, уже сидит на другом стуле, но все стулья всё также несвободны. Игра со стульями продолжается… В обеденное время я уже шёл по серебристому перрону. Его поверхность являла собой «классики для взрослых» — красно-жёлтые линии «стоп» и другие навигационные прямые. Посетители же перрона, игравшие в эти классики или нет, являли собой жизни уникальные. Глядя на шляпы, собак и ромашки, я вспомнил свой третий курс и проектную работу в парах. Я и одна активная Таня брали здесь интервью у взрослого по летам садовода, хохмившего в ответах на каждый вопрос и оставившего, как я могу судить сейчас, только тёплые воспоминания. Прощаясь, он ещё вскользь сказал, что в поезде №3 в последнем вагоне подогревают сиденья. А я вот как-то и запомнил это… Привычка замечать неважное выработалась у меня тогда. Также, как и привычка садиться в последний вагон без обстоятельств. Окошко вагона, через которое я глядел в даль, было паутиной для лучиков солнца. А главный паук, должно быть, вылез в открытое окошко: в помещении было сильнейшим образом душно. Позже духота не покидала меня и во Льгове. Маленький это город. Совсем непримечательный. И странно родной. Семейство дяди Коли, к которому я направлялся, жило в своём собственном доме, не то чтобы близко к центру. Вскоре, уже в этом доме, сидя за ужином, я ощущал, как мне по-домашнему спокойно, расслабленно и легко. В соседней комнатке жена Николая — Октябрина — читала с сыном сказку. Незамысловатый сюжет, но совершенно добрый, что подобает тем или иным произведениям, взращивающим нравственные ценности. В этот момент топилась пристроенная к дому банька, напоминающая мне по форме большую бочку, положенную набок. В душе я радовался, что решил остаться здесь на неделю. — Продолжу-ка я свой рассказ, — вспомнил дядя Коля, подливая воды на банные камни и создавая такой жар, что становилось тяжело дышать. — Того деда мы звали Тит. Он был инженером-строителем, руководил всеми, помогал и умудрялся как-то каждому да дать совет. Первое время, скажу вот что, он мне не нравился. Я не люблю лишних слов, выяснений и необоснованных требований. А он часто приходил, критиковал и давал ещё больше работы. Мой брат, в этом плане, более спокойный, лояльный к другим. И вот однажды после того, как Тит поговорил с ним, он и ко мне пришёл. И говорит, дескать: «— Ты почему-с у меня работаешь? — Как это почему, — ответил я, — деньги нужны. — Деньги нужны, но на них далеко не уйдёшь. — А я и не пойду никуда, здесь буду жить. — к тому времени, я уже повстречал Октябрину. Родители воспитали меня по принципам «где родился, там и пригодился», «в тесноте да не в обиде» и… в этом духе. Никуда я не собирался уезжать. Дед глянул на меня и продолжил. — Хорошо. Но если ты здесь только ради денег, то мне такое не нужно. Вот, думаю, всё. Пришёл прогнать и повод нашёл. А что я такого сделал? Вроде старательно всё выполнял. И вдруг он спрашивает: — А всё же, Николай, что тебе нравится делать? — Ничего мне не нравится. — буркнул тогда я. "Зачем он ко мне с вопросами пристаёт?" Единственное, чего мне хотелось, чтобы он от меня отстал, закончил со своими прелюдиями. Но он ждал и смотрел. Долго это было. В итоге я выдал то, что первое пришло в голову и то, что мне действительно нравилось делать. — Ну… в школе я любил решать задачи с электрическими цепями. Мне нравится приходить к бабушке и чинить её приборы. Нравится оголять провода. Паять резисторы. Видеть, как зажигается свет. Тит постоял ещё, а потом, задумавшись, кивнул. — Тогда с завтрашнего дня ты будешь здесь младшим помощником электрика. Он тебя скоординирует, всё объяснит. Зарплата та же. Не услышав ответа, он ушёл, а со следующего дня я уже изучал, как поддерживать исправное состояние электрооборудования и других устройств на стройке… Только потом я понял, что то, что сделал Тит, было для меня необычайно важно. Вскоре я потеплел к деду, и даже его полюбил. Я его понял, принял и впоследствии не раз помогал ему сам. А жил он долго, думаю, уж и до 80 прожил». Под конец истории в баньку зашло трое мужичков с вениками в руках; они были соседями семейства дяди Коли и, как говорится, подбавили нам жару. В какой-то момент, уставший от смеха и от пекла, я присел на корточки в надежде, что ниже — холоднее. Но от того стало хуже, закружилась голова, и я, желающий выбраться из бани, пополз к двери. Выглядело это всё, наверно, нелепо, также, как и моя вера, что головой я смогу открыть дверь. Открыть, конечно, не вышло. Вдруг размытым планом я вижу, как дверь передо мной исчезает и появляются маленькие ножки. Видимо, как я не ожидал увидать белый свет, так и ножки не ожидали повстречать меня, потому как через секунды я уже был придавлен. Распаренный и утомившийся духотой, я сидел с дядей Колей в предбаннике. Меня уже окатили холодной водой и напоили квасом из глиняного само вылепленного кувшина. Я попросил Николая рассказать ещё что-нибудь о его знакомом и стал внимательно слушать. — Как я упомянул, Тит помогал. — звучал мужской голос, — Он был своего рода проводником. Должно быть, он чувствовал, что в том и состоит его задача. Однажды он мне выдал: «Поучаю я столько человек вот, как надо поступать, но, если бы я сам мог следовать своим наставлениям… Видишь ли, иногда знать, что нужно делать гораздо проще, чем, собственно, делать…» Вот тогда-то я и задумался, что знать, что мне нравится работа с электричеством гораздо проще, чем решиться и полноценно заниматься только ей. И с какой же благодарностью за содеянное, верно, я смотрел тогда на этого человека. По новой разлили квас в полулитровые кружки. Держа вытянутый по форме кувшин в руках, я заглянул внутрь. Тёмный напиток был словно озеро ночью. Хотелось нырнуть, и плыть, плыть сквозь эту добрую темноту и прохладу. Свет от лампочки отражался на поверхности жидкости несколькими маленькими бликами; и чем дольше я смотрел, тем более складывалось у меня впечатление, что внутри кувшина прячется небо со звёздами. — У Ти’та, к слову, есть внук. Ерофей. — говорил, попивая Николай, — Я помню его ещё маленьким мальчиком, прибегавшим к нам на стройку. Он задавал очень много вопросов и, Бог чем, меня очаровывал. Да и до сих пор… вижу только его редко. Классе в пятом Тит дал ему томик Двух капитанов. — здесь дядя Коля взглянул на меня с немым вопросом, знаю ли я, о чём идёт речь, поясняя — Каверина. — Да, я знаком, читал, — в голове промелькнул тот самый миг, где и когда я брал это произведение. Вспомнились мои переживания по ходу истории. — Ну, так вот там, если ты помнишь, дети давали клятву. И вот Ерофей, прочитав всё от корки до корки, приходит как-то к нам посреди дня, бежит к деду и настаивает заключить с ним обет. Тит, всегда поддерживал начинания внука, придавая его реальности сказку. А может, и наоборот; он делал так, чтобы сказки становились реальностью. Он тогда взял каких-то цветов, шапку и книгу из рук мальчика. Не помню уж дословно их клятву, но помню свои ощущения. По коже бегали мурашки, никогда я ещё не видел что-либо подобное.. похожее.. Они говорили по очереди. Тит тогда прокричал, что гром поразит того, кто нарушит их честное слово, поразит так, как он в тот момент ударяет шапкой о землю. Шапка их отлетела прямо ко мне. Ерофей же стоял в восторге. Он многое принимал близко к сердцу… да и продолжает принимать. А закончилась их речь словами… — дядя Коля замер и погрузился в омуты памяти. — По всей видимости, «бороться и искать, найти и не сдаваться» — помог я закончить фразу. Всю его речь я сидел и не шевелился. Этот мальчик верил в сказочность и чудо. И оттого они не могли не происходить. История показалась мне сердечной. Ещё и потому, что я сам в детстве воспринял ту клятву серьёзно. Но так и не решился ни с кем, даже с самим собой, её заключить. — Да, именно такие и были слова. Дядя Коля тихо сидел, предавшись воспоминаниям. Сам он уже тихонько засыпал, как, вдруг вспомнив и будто очнувшись, обратился ко мне: — Последний то раз я виделся с ним вот прямо в этой бане. Он тогда приехал на неделю во Льгов, и, видимо, по доброй памяти решил зайти ко мне. Добрый малый. Подарил этот самый кувшин, что ты держишь. Это заставило меня обратить чуткое внимание на элемент посуды. Изящный и лёгкий. Пальцы начали водить по поверхности и почувствовали что-то шероховатое. Я кинул взгляд и увидел надпись, идущую вдоль горлышка. «Открылась бездна, звёзд полна; Звездам числа нет, бездне дна» С.Л. Дойдя до конца и увидев инициалы, я вздрогнул. Что? Это был он? Подпись к рецепту варенья его? — Я уже видел надпись с этими инициалами! Ничего себе! — мгновенно воскликнул. — Да? Какую? — На рецепте варенья: «За целую бочку варенья да целую корзину печенья предал он…». — Да… — дядя Коля усмехнулся. — Ерофей любит загадки. Как я знаю, это вот, — он протянул руку, показывая на графин — строки Ломоносова. — Почему С.Л.? — вопрошал я. — Не скажу тебе, сам не знаю. Дядя Коля поднялся, подавая знак, что предлагает идти домой. В ту ночь я засыпал, думая, как удивителен мир. Вот прямо там, в бане, я сидел и думал о том же, о чём написал этот человек. Как такое возможно? Хотя, наверное, именно потому, что мы люди и имеем схожую картину восприятия мира, нам и видятся одни и те же вещи. С другой стороны, не каждый же всё-таки увидел бы в графинчике звёзды. Последняя мысль, которую я ещё успел осознать, заключалась в явлении надписей и заметок. Особой прелести, особом таинстве встречать их в разных местах, понимая, что причастен к творениям одного и того же автора. В семье дяди Коли всё текло размеренно и просто. Каждый день дядя отправлялся на работу, Октябрина возилась в огороде и хлопотала по дому, а их сынишка играл с детьми в детском саду. Я же делал всё и ничего. Если же быть точнее: гулял по городу и читал. Этот мой август был похож на тёплые драники и холодную сметану. В один из дней в обеденное время нужно было отнести сумки с продуктами родственникам Октябрины, и я с радостью согласился ей в этом помочь. По пути мы весело обсуждали детские мультфильмы, так как смотрели в года юности примерно одно и то же; заговорили о молодёжном центре во Льгове, а после перешли на тему чтения. Оказалось, вместе с её сыном Виталиком они читают сейчас Морские сказки. Я решил, что как-нибудь в свободный вечер возьму эту книжечку и гляну, что там. Интересно же… Мы шли по дороге с облаками, и я невольно отмечал, какие они разные. Их непохожесть сопоставима с сахарной ватой: никогда на палочке тебе не выдадут такой же формы. Ветер вольно раздувал мои волосы и совсем легонько длинную юбку рядом идущей со мной дамы. Как только открылись двери в нужный нам подъезд, ядрёно запахло белилами. Поднявшись на второй этаж, мы увидели вот какую картину: Мать Октябрины — Лизавета Фёдоровна — распахнула входную дверь, видно, для того чтобы из квартиры выветривался запах краски, а сама она с мокрыми глазами смиренно стояла и усердно белила стены в коридоре. За ней рядком лежали какие-то длинные деревянные ящики. — Мама, — воскликнула жена дяди Коли, — что здесь происходит? Почему ты белишь стены? Где отец? Взрослая женщина тут не устояла и начала рыдать. — Вова он… помираает… Так заболел, что не помочь ему. Который день в кровати; ни ест, ни пьёт, еле дышит… А когда провожать его на тот свет будем, люди же придут. А у нас тут всё и не бееелено… Новый поток слёз оглушил нас, облил до последней нитки, заполонил всю лестничную площадку. «Тьфу тебя!» — воскликнула в сердцах Октябрина и побежала внутрь квартиры. Я стоял, выпустив пакеты из рук. Вечером того же дня в городской больнице в палате 17 лежал дядя Вова с воспалением лёгких; дело неприятное, но совсем не смертельное. У главного входа стоял я с маленьким Виталиком, а рядом Николай и Октябрина успокаивали бедную женщину. Вся ситуация была печально смешной или весёло грустной. Я жалел дядю Вову, который мог уже идти на поправку, а вместо того был вынужден дышать краской. Тогда я задумался: как люди могут беспокоиться не о том, о чём нужно. Позже мы все вместе отправились домой к Лизавете Фёдоровне приводить дела в порядок. Докрасили стены, повыносили ящики и сели пить чай. Лизавета Фёдоровна уже была успокоившаяся, весёлая от глотка ликёра. — Да, сглуповала я конечно. Как хорошо, что вы днём зашли. — её голос заполнял всё пространство кухни. Позже зашли не только мы, но и заглянула её соседка Людмила. Я всё больше и больше убеждался, как здесь любят ходить в гости. Как часто это делают. Какую весомую долю в отношениях это занимает. Людмила была мне приятна. Она не была столь громка, как матушка Октябрины. Очень вежлива и аккуратна. Из разговора выяснилось, что она работала учительницей истории в местной школе и ушла на пенсию пару лет назад. Октябрина, учившаяся у неё, начала вспоминать: — Я помню, как вы давали нам задания написать историю. Будто мы участники того или иного времени. Мне так нравилось! Я писала как-то про древних славян, французскую революцию и… ещё что-то было. Людмила тепло улыбнулась: «Я всегда для вас старалась. А как было мне самой интересно эти рассказы читать». — Я тоже так хочу! Тоже рассказы писать! — воскликнул Виталик. Через год он должен был поступать в школу. Сейчас же он учился писать. До больших текстов ещё было далеко. — Всё у тебя впереди, — потрепала мальчишку по голове мать. Тут Лизавета Фёдоровна вспомнила, что мы — помощнички — сделали не всё, что могли, и, посмотрев на дядю Колю, произнесла: «Колюшка, пожалуйста, поменяешь мне лампочки в доме. Я давно это хотела сделать». Николай кивнул, встал и произнёс отчётливо: «Ну, показывайте, где у вас тут что». В квартире слышался звук шагов, открывающихся шкафчиков и хрустящих сушек. — Был у меня один мальчик, — говорила Людмила, — он мне такие рассказы писал. Каждый очень трепетный, проникновенный. Однажды на уроке вот, пока дети работу писали, я решила время зря не терять, да и почитать их творчество. За одно и оценки выставить. И как только Ерофея рассказ закончила, как начала плакать… Услышав имя, непроизвольно я сделал громкий вдох. Тот ли это Ерофей? — Пришлось быстро искать платок, вытирать слёзы, чтобы никто не увидел. А он потом на перемене ко мне подходит и говорит: «Не нужно Людмила Ивановна из-за рассказа плакать. Это ведь жизнь…» И как он понял, что это его работу я тогда читала? Наверное, тетрадь увидел… — А Ерофей — это случайно не внук Ти’та? — задал я вопрос. — Да, — ответила Людмила, — он самый. Вы уже о нём слышали? — Совсем немножко. Взяв несколько сушек в руку, Людмила продолжила: — Удивительный человек, да. Не могу сказать, чтобы он очень любил историю. Но он любил придумывать, размышлять. А я всегда симпатизировала тем, кто учится думать самостоятельно. Впрочем, он мечтал путешествовать. Мечтал видеть разные культуры, разных людей. Но кто может позволить себе путешествовать в маленьких городах? Выбраться здесь — можно разве что в округу. Зазвенели капли по подоконнику. На улице начался дождь. — Его глаза горели мечтой, и мне очень хотелось ему помочь. Я знала, что уехать из Льгова в Большие Земли может не каждый взрослый, что говорить о ребёнке… Тем более, жил он без родителей, с дедушкой и бабушкой. Но позже как-то, разговаривая с коллегой, я узнала, что существуют гранты. Спонсорство государства для заинтересованных школьников. Для Ерофея это был шанс. Нужно было участвовать в конкурсном отборе. Писать олимпиады. Туда, куда хотел он, олимпиады причём были смешанные. Чего там только не было… Теория из геологии. Сочинения по историческому прошлому малых народов. Прикладные задачи по физике… Ему было тяжело, потому что многое не получалось. Из раза в раз у него не совпадали ответы в задачах, в голове путались термины, а я отмечала фактические или речевые ошибки в работах. Но он был целеустремлён. Он продолжал читать сборники, продолжал решать и писать. Продолжал преодолевать себя. Потом уже было ощущение, что в день экзамена я переживала больше, чем он сам. И вот, пришли результаты. Ерофей набрал баллы, прошёл отбор. Его взяли! Никого счастливее, чем он в тот миг, в этой жизни я не видала. Он бегал, кричал, обнимал кого встретит. Тогда он обнял и меня и сердечно сказал: «Спасибо вам, Людмила Ивановна, в этой жизни за всё». Людмила остановилась и усмехнулась, — Забавно, у меня до сих пор сохранилась одна его тетрадь. Дождь усиливался, создавая нам всё больший уют. К этому моменту к столу вернулись дядя Коля и Лизавета Фёдоровна. — Что было потом? — я горел от нетерпения, чтобы узнать, что было дальше. — А потом он отправился на атомном ледоколе из Мурманска на Северный полюс. Для понимания: это всё было уже в старшей школе. Экспедиция была летом, после его выпуска. Среди льдов они проводили исследования. Жили там месяц на станции. Думаю, он был счастлив там, потому как счастливым и вернулся. Будучи на севере, Ерофей впервые написал большой серьёзный рассказ. Как помню, работа про пингвинов. А после, стечением обстоятельств, отрывки из произведения опубликовали в нашей городской газете. Ему тогда заплатили. И так начался его путь во взрослую жизнь. Я сидел и не знал, что сказать. История производила на меня впечатление. В голове проносилась стая птиц-мыслей, но не одну из этих птиц нельзя было ухватить за хвост. — Он до сих пор путешествует, — пояснила мне Октябрина. — Пишет книги, делает сводки. По своим исследованиям и экспериментам пишет научные работы. Не знаю, состоит ли он сейчас в РГО, Русском Географическом Обществе, хотя прикладывал усилия, чтобы там оказаться. Как там называлась, — обратилась она к дяде Коле, — его последняя работа? — Я сам не вспомню, — отозвался мужской голос. — На основе Удмуртского этноса он писал. Брал разные возрастные группы. Кажется, про согласованность социальных и культурных ценностей в регуляции поведения личности. Да, что-то такое. Лизавета Фёдоровна сказала, что это всё конечно любопытно, и вспомнила, как дядя Вова проводил своё исследование. На нелюбимых соседях. Приравнивал их поведение к онтогенезу лягушек. Смысл я уловил, хотя что такое онтогенез я сам не знал и был уверен, если спрошу о том матушку Октябрины, ответа не получу. Разговор продолжился, чай наполнял наши кружки не раз, а маленький Виталик в это время уже спал на диване в гостиной. Поздно ночью мы стали расходиться. Завтра был выходной, поэтому никто заканчивать беседу не спешил. Пока дядя Коля отправился будить сына, а Лизавета Фёдоровна что-то обсуждала с дочерью, я подошёл к Людмиле кое-что узнать. — Людмила, скажите... можете показать тетрадь Ерофея. Послушал вас и захотелось её полистать. — Отчего же нет, давайте покажу. Женщина жила в такой же квартирке как Лизавета Фёдоровна ровно на этаж выше. Я стоял на пороге её дома, слушая, как двигаются стулья и скрипит комод. Вскоре Людмила появилась, держа в руках тетрадку бежевого цвета. По центру её синела надпись: «Ерофей Невельский». Я начал листать. Свет с этажа и свет из прихожей помогали мне видеть: Первая половина тетради была исписана тем самым почерком, что я уже однажды встречал: рецепт варенья принадлежал тем же буквам. После же половины почерк стал меняться. Он медленно, но верно заострялся; при том не теряя своей красоты. В тетради все заметки были вразброс. Глаза остановились на маленьком чертеже и решении какой-то задачи. К ней было слово Ответ, а затем автор решил перечислить стопочку прилагательных, способных описать природу. В этом черновике было много зачёркиваний, однако они не портили картину. На последнем листе красовалась надпись: «Я рад, что заканчиваю эту тетрадь. Ничего больше не подходит этому событию как слова Пастернака». На оборотной стороне же я прочёл: «Так кто ж он? На какой арене стяжал он поздний опыт свой? С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой…» С.Л. Я закрыл тетрадь, отдал её обратно и попрощался с Людмилой. Спускаясь, я кивнул на прощание Лизавете Фёдоровне и пожелал здоровья, как ей, так и дяде Вове. «Спасибо, миленький!» — сказала расплывающаяся в улыбке и движениях женщина, хотевшая поцеловать меня в щёку. Но мне удалось увернуться! Ха-ха. И вот я, пропуская ступеньки, устремился вниз. На улице у подъезда меня ждали дядя Коля и его семейство. На обратном пути я прокручивал сегодняшний вечер в голове. Приятно удивлялся тому, как опять неожиданным образом набрёл на инициалы С.Л. История Ерофея была для меня чем-то особенным. Она говорила о том, что не исчезли Данко и их горящие сердца. Говорила о том, что маленькие городки не приговор… У дяди Коли я узнал, что Ерофей приезжает во Льгов каждые два-три месяца, потому что, как бы то ни было, это его дом. Вот же образ, сопутствующий меня последнее время. С другой стороны, в этом вроде и нет ничего удивительно. Вот если бы я нашёл его записку где-нибудь посреди саванн Африки, вот то другое дело. А это, это маленький городок, здесь все всё и обо всех знают. Я попытался представить, как может выглядеть этот человек. По описаниям он старше меня на года четыре, лет пять. Тогда меня впервые посетила мысль, что было бы любопытно посмотреть на Ерофея вживую. Дождь давно прекратился и небо сияло безоблачной чистотой. Как вашу маму и там и тут показывают, так и наши звёзды я мог видеть и там и тут. Миллионные огни отражались в лужах, а над головой они становились бо’льшими, чем миллионные… Было очень свежо. Такая ночь была прекрасна. Как-то на неделе, быть точнее, поздним утром воскресенья я пошёл на рынок. Там уже вовсю продавали чернику, дыньки и лесные грибы. Искал я чего бы взять: вечером планировалось застолье. Рынок здесь ярко отличался от нашего рынка Эдема. Присмотреться к тому, что среди местных он назывался Базар и был единственным и главным источником Всего в городе. Один здешний прилавок меня сильно позабавил. В нём торговали единственно и только, что билетами на автобус. Но спрос! Какой был спрос! Будто больше, чем на любой другой товар. При том за те четыре дня, что я во Льгове, автобусов по улицам скользило единицы. Шёл я не спеша и от главной торговой тропы повернул направо, когда повстречал бегущую на меня толпу цыплят. Дети лет девяти их догоняли. Опасности было не избежать. — Дядюшка, ловите цыплят, пожалуйста!!! — крикнула девочка с косичками. Ловить цыплят, что, как?! В ту секунду эти цыплята показались мне страшнее любого тигра или разъярённого быка. Не зная, как их ловить, я присел и протянул руки в обе стороны, создавая для беженцев преграду. Как бы не так. Они легко перепрыгнули руки и побежали дальше! Я развернулся и попытался кого-то схватить. Схватить удалось, двух, но остальные пустились наутёк. — Давайте их сюда, — сказал подбежавший мальчик, протягивая картонную коробку. Я опустил негодяев в «место для заключённых» и припустил к другим детям, отлавливающим оставшихся членов утиной команды. В тот момент такой восторг души обхватил меня. Я никогда в жизни не ловил цыплят. Как же здорово ловить цыплят! Полагаю, я так думал, потому что знал: все цыплята будут опять на месте. Всё-таки нас (детей и с ними я) было много. Когда шум и гам закончились, меня сердечно начали благодарить. — Да что там, — сказал, улыбающийся я. Уж думал было идти, как услышал: — Скажите, может, вам ещё на базаре что-то нужно? У нас много всего есть, могли бы и с вами поделиться. Я кивнул: «Можете показать, а вдруг что понравится». Дети повели меня к фургону. Рядом с ним было двое взрослых, должно быть, чьи-то родители. С распахнутым багажником фургон стоял, наполненный чем только можно. На меня смотрел готовый медовый плов. Отдав мне пластиковый контейнер, ребёнок стал интересоваться: — Может вы ещё и цыплёнка одного заберёте? — О, нет, спасибо, — усмехнулся я. А потом из любопытства спросил, — А сколько стоит? — 200 рублей, — с надеждой сказал мальчик. — Ваш внутренний голос вам ничего не говорит? — Нет, ничего не говорит, — пробурчал я. — Спасибо за плов. Удачи! Я шёл по пыльной дороге, после — свернул в цветущую аллею. Внутренний голос… Внутренний голос должен говорить? И люди его слышат? Что такое внутренний голос? Вопрос мальчика меня задел, ведь я никогда не слышал голоса своего. Когда-то я над этим размышлял и понял совершенно отчётливо: его нет. Всё походит на то, что я не чувствую разницы между внутренним голосом и своими мыслями. Существует ли она… или эти вещи действительно одно и то же? Я вышел к неизвестному мне озеру и присел на берег. Плескалась рыба и каждый плеск был настолько громким и отчётливым, насколько крепким был хват во время цыплячьей ловли. Капля. Капля. Две капли. Ещё капля. Настроение было меланхоличное. Хотелось просто сидеть и дышать. Смотреть на воду. … Озеро оно же одномоментно находится везде. В эту секунду оно озеро у моего берега, но и в эту же секунду оно является озером на том берегу. Как река. Она река в своем истоке и продолжает собою быть в русле и устье. Одномоментно она везде и конкретно нигде. Каждое мгновение река течёт через все свои берега. Нет у её частиц прошлого, как и нет будущего. Есть только миг их существования. Есть только сейчас. ..Может ли настоящее длиться во времени? По озеру поплыл лодочник, создавая брызги, создавая плеск, создавая звук. Теперь моя мысль последовала в другом направлении. На тропу подобия. Вода… сравнима с человеком. Сама по себе она тихая. Вода не издаёт звуков, она, как и многое, просто существует. Предположения в её сторону мы можем делать лишь по внешним характеристикам — цвету, объёмам, окружающей обстановке, но познать её, услышать можно лишь только прикоснувшись. Звук воды можно слышать, когда ударяешь веслом по глади, когда ступаешь в воду, когда под воздействием ветра волны плещут о берег. С человеком также. Мы видим его внешне и уже можем что-то предположить, но узнать его можно лишь прикоснувшись, прикоснувшись к его характеру и мыслям. Заговорив или увидев, как он говорит с другими. Услышав звук, увидев его «движение». … Я был на берегу продолжительно. В какой-то момент услышал лёгкую мелодию, что включил человек на проезжающем мимо велосипеде. Стало веселее. Я встал и ушёл с мыслью: природа подталкивает человека быть человеком, быть частью мира окружающего и исконного. Думать о вечном. Вечером был маленький пир! Сначала думая отужинать у себя, в итоге мы как-то зазвались к соседям дяди Коли, уже знакомым мне по бане. Его соседями были два брата, живущие под одной крышей вместе со своими семьями. С ними же, под боком, жила совсем старенькая женщина — их мать. Семейство Лазаревых вело своё хозяйство. Было удобно, так как рядом простиралось поле. Они разводили кур. Держали овец и баранов. Молоко, мясо, шкура — что-то прибирали себе, что-то отвозили и продавали. Под ночь уже, позже, я узнал, что есть ещё две коровы. Тогда-то я чуть не лишился здравого смысла и сердца. Дядя Коля подошёл к младшему брату-Лазареву и договорился, что, дескать, давайте по случаю и баранчика небольшого зарежем. Деньги за пол барана он отдаст. Тогда младший брат, именем Пантелей, пошёл добывать добычу. Да и я с ним: нужно было тушку перетащить. Хозяйство находилось за домом, а загон для баранов за высоким забором с воротами. Там я и остался ждать. Пантелею попался очень непростой баран. Поймать его он ну совсем не мог. Бился, бился. Из сил выбился. Стоявший я за воротами ничего об этом не знал. Проходит пять минут, десять, кажется, пятнадцать. Как-то слишком много.. И вот идёт из-за угла прямо ко мне пожилая женщина с корзинкой — мать. — Вы там к ужину баранчика собрались делать? — раздался её старческий голос. — Да, — сказал я тогда, — Пантелей там уже всех баранов перерезал. — К-как всех?... К-каких б-баранов?... Старушка так и села, держась за забор. Поверила. Потом ещё усердно и пылко пришлось уверять её в обратном. Для их семьи бараны — возможность знать: чёрный день настанет, но ты встретишь его сытым, а может, даже и проведёшь. Баранчик к ужину был сварен, а мясные кости были сложены в одну большую тару по центру стола. Мой плов пригодился к стати и был особенно принят детьми. В комнате всех было много. Непроизвольно мужчины сели к мужчинам, а женщины с детьми к другим женщинам. Тот вечер мне запомнился, в частности, потому, что являл собой дух сельской жизни. Простота дома, большая семья, свои козы… В квартире Лизаветы Фёдоровны атмосфера была совершенно другая. Да, маленький город — это диво. Медаль двух сторон: квартирных вопросов и вопросов хозяйского молока. — Живём потихоньку да помаленьку, — говорил старший брат-Лазарев, именем Василий, за столом. У него был взрослый сын и девочка постарше Виталика. — Сейчас забот только: — Василий загибал пальцы, — дочь в первый класс отправить и с армией у сына разобраться. Вот и всё. У брата второго были две девочки-близняшки, совсем маленькие. — Что тут, — сказал Пантелей, — жизнь размеренная, простая. Забот особо не знаем. Это всё мне напомнило один анекдот. — Знаете анекдот про еврея и козу? — спросил я братьев. — Нет... — раздалось за столом. — Подходит, значится, еврей к мудрецу и говорит: «Ребе, у меня жизнь такая тяжёлая. 10 детей, мы все в одной комнате. В доме гам, крик, звон. Грязно. Жить не на что. Раввин и отвечает: «Купи козу». — Какую козу? Зачем? Куда я её дену, и так места нет… Ребе продолжает: «А ты купи козу». Еврей подумал-подумал, пошёл и купил козу. Через время встречаются мудрец и еврей вновь. — Ну, как жизнь твоя? — спрашивает ребе. А еврей заламывает руки: «Хуже некуда. Коза всё рвёт и ломает. Всех бодает. Дети на ней скачут. Покоя нет». «А ты продай козу». — Что? Зачем же я её покупал? — Продай, продай. Еврей подумал-подумал, пошёл и продал козу. Через неделю приходит к раввину и говорит: «Ребе, Боже, как мне сейчас хорошо…» Раздался смех и голос Василия: «Даа… Вот только своих коз для большего счастья мы продавать не будем». Я широко улыбнулся. После ужина мы все пошли на улицу, к лавочкам. Пантелей достал гармонь. Начала играть музыка, и все как-то чисто, легко и душевно запели. Даже дети. Женщины стали танцевать, а к ним присоединился и Василий, подходя к каждой даме по очереди и кружась с ней под локоток. Дядя Коля нашёл гармошку. Никогда я не слышал, чтобы так пели. Пели, должно быть, совершенно обычно, но я воспринимал это по-другому. Никогда такого не было у меня и никогда больше не будет. Не будет именно такого стечения обстоятельств, именно такого вечера. Мне стало тоскливо и грустно. Я предпочёл уйти от этих мыслей и быть с другими, в настоящем. В чудесном сейчас... Дома обнаружилось, что Виталик оставил свои игрушки-машинки в гостях, и Октябрина попросила меня за ними сходить, укладывая сына спать. Как только я перешагнул уже знакомый порог дома Лазаревых, послышался голос пожилой дамы. — Если вернулся, Марк, в зеркало посмотреться надо. — Что? — изумился я. Всё-таки решил последовать совету и взглянул на тёмное отражение. — Это почему? — Примета есть такая, — улыбнулась всеобщая мать, держа одну из близняшек на руках, — на удачу. Никогда я с таким не сталкивался. После, когда уже с игрушками направлялся к выходу, почему-то решил ещё раз посмотреться в зеркало. Тогда же перевёл взгляд на обои, а затем и в направлении двери, как увидел: над порогом отмечены белые крестики. — Скажите, — обратился я к ней, — а белые крестики — это что…? — Дом защищают да берегут от недобрых. Поверье такое. Вот. Странным образом, но эти поверья и приметы пробуждали во мне тепло. Тепло излучала и сама женщина. Теплом был пропитан и сам дом. Руки, держащие внучку, говорили о любви. Я кивнул, пожелал мира и вышел. Вера жива. Живо что-то давнее, возможно, исконное. Жива любовь. В темноте мне вспомнилось крылатое выражение: Dum spiro, amo atque credo. Пока дышу, люблю и верю — произнёс я, наполнивший грудь ночным воздухом. Сделал шаг. А потом раздалось коровье «мууу». Следующий день ассоциировался у меня с запахом татарского Чак-чака. День был медовый. По неведомой мне причине к обеду вернулся Виталик из детского сада. Октябрины не было дома, и она пока об этом не знала. Мальчик тихо сидел и мирно играл в игрушки, о чём-то задумавшись. — Скажи, дорогой друг, ты сам пришёл домой? — Нет, меня привела воспитательница. Мамы не было. Сегодня короткий день, или… — Или что? — Или я им не понравился. Я ничего не говорил, ожидая продолжения. — Света и Миша мои самые близкие друзья. Они меня защитили. Они им сказали, кто разбил посуду. Не я разбил! Не я! Я не знаю, поверили ли им. Меня не слушали. А Витька и его… они меня не любят и подставляют. А всё потому, что я однажды выдал о его шалостях и его наказали. Я понял всю историю и думал, как поддержать мальчика. — Виталя, не переживай. Если не ты разбил посуду, значит твоя совесть чиста. Твои воспитатели должны смекнуть, понять всё-таки, как обстоит дело. А если они не поймут и будут относиться к тебе по-другому — мы с ними поговорим. Мальчик кивнул. Ему стало радостнее и легче. — Спасибо! Казалось бы, совсем детские проблемы, но для кого-то в таких проблемах целый мир. Их нельзя обесценивать. Их нельзя тушить. Думается, их нужно обсуждать. — Когда мама придёт, я попрошу у неё варёной картошки. Мама делает очень вкусную. Я бы сам был не прочь такую съесть. Как же прекрасны нетронутые простые добрые детские мысли. — Покажешь мне книжицу, что вы сейчас читаете? — вспомнил я. Виталик вскочил и побежал в другую комнату. «Морские сказки» были небольшим сборником с прекрасной иллюстрацией на обложке, создававшей впечатление, что это томик из бабушкиной библиотеки, годами потёртый и исчитанный до выученных строк. Я прочитал короткий рассказ, иллюстрирующий, впрочем, всё произведение. «Здесь были сказки из тех, что рассказывает старый моряк внучатам, набив свою прокуренную трубку. И те, что можно услышать в свободное от вахты время на палубе тропической ночью. И также сказки, которые сложены неведомо кем и неизвестно когда». Я листал книгу, пока Виталик занимался своими делами, как обнаружил на случайной странице рядом с рисунком бравого капитана пиратского корабля карандашную надпись. «Кто хоть раз плавал по морю, кто привык засыпать под вой и свист ветра, тому не сидится на твёрдой земле». Так говорил Синдбад из «Тысяча и одной ночи» и так говорит читатель, глядя на чудный рисунок». С.Л. Кто-то вступил в диалог и ниже ответил надписью: «Как верные слушатели восхищались историями бесстрашного Синдбада-морехода, так тихие мечтатели внимают громким словам читателя С.Л.» Мар. Эти строки я перечитывал из раза в раз. Первая надпись принадлежала руке Ерофея, в этом нельзя было сомневаться. Я ликовал, что он явился мне вновь и что читал это же произведение. Кто был человек ответивший, вот что являлось истинной загадкой. — Виталя, ты видел эти надписи в книге? — обратился я к ребёнку. — Видел, — кивнул он. — Я не знаю, кто их сделал. Спустя паузу он вдруг произнёс: «А Мар так похоже на Маришу. Это наш библиотекарь». У меня появилась надежда. А вдруг это она. А вдруг… Наверное, мне бы это ничего толком не дало, но я бы ощутил… что хоть где-то была разгадана тайна. У загадки верен ответ. — А давай узнаем, — загорелся я. — Пойдём сходим в библиотеку. Мальчик легко согласился, и мы направились далеко-далеко, на самом деле же — гораздо ближе — в центр. Вдали у асфальта реальность колыхалась, дрожала, менялась. Жар нередко играл с людьми и их виденьем. Виталик сказал, что там, наверное, телепортал. Я же продолжил игру, заметив, что мы можем попытаться его догнать. И тогда переместимся куда угодно... Внутри библиотеки имени Аркадия Гайдара было очень светло и просторно. Старые книги перемежались с новыми. Цитаты на стенах говорили о том, что есть те, кому не безразличен уют. Диваны сверкали мягкостью и импонировали любому вошедшему, желавшему приостановиться. — Добрый день, — раздался мягкий женский голос, — что бы вы хотели? — Тётя Маришааа, — закричал мальчик и побежал обнять девушку у стойки. Обхватить её колени. — Виталя, привеет! Ой, как я рада тебя видеть. — Тётя Мариша светилась от счастья и трепетала, точнее сказать, трепала мальчика по голове. Я подошёл и также поздоровался. С одной стороны, было как-то неловко задавать вопрос, а с другой — как-то очень хотелось. — Мы зашли вот по какому делу… У меня к вам вопрос. Виталик побежал в детский отдел, где были раскраски и игрушки. Мариша же внимательно смотрела на меня. Я вытянул из сумки и положил перед девушкой на стойку «Морские сказки». — Скажите, это вы написали? — и показал на надпись «Мар.» Мариша сильно-пресильно покраснела, отвечая совершенно честно и вкрадчиво: «Да». Она молчала, ожидая, что будет дальше. В душе был восторг. — Могли бы вы рассказать, почему вы ответили? Вы знаете, кто такой С.Л.? — Почему вы спрашиваете? — конечно, кто доверится незнакомцу и поведает свои тайны. — Понимаете, мне это очень важно. Я уже знаю, что верхнюю надпись написал Ерофей Невельский. Но если вы знаете чуть больше, если вы знаете, что значит С.Л., то может вы сможете этим поделиться. Девушка, что была помладше меня, как будто стояла за стеной. Её милое лицо говорило о твёрдости и неготовности открывать свою душу и прошлое. — Образ Ерофея, его… его записки следуют за мной. Или я невольно следую за ними. Иногда начинает казаться, что это всё не случайности. Будто его фигура сама не случайна. Будто в этом есть что-то важное. Вдруг Мариша вздрогнула. — Кажется, это особенность Ерофея давать знаки и окружать себя случайностями. Хорошо, я могу вам чем-то помочь. Мариша предложила сесть на мягкие диванчики и кресла, и я последовал за ней в центр комнаты. В библиотеку мало кто заходил, поэтому можно было не переживать, что беседа отвлечёт от работы. — Оставлять заметки — это то, что Ерофей делал всегда… наверное, с раннего детства. Каждый делает то, что ему ближе и интереснее. А потом, с течением времени, в этом ли, через это себя и выражает. Я же не могла, да и не могу, жить без художественного. В библиотеке я подрабатываю, но в основном я работаю дома. Я пишу картины и мечтаю, чтобы когда-нибудь их увидел если не весь мир, то хотя бы наш маленький город. Я была тогда, ого, кажется, только переходила из младшей школы. Ерофей был в 10, должно быть, классе. Взрослых попросили провести у нас несколько уроков, и вот на окружающем мире он и ещё какой-то парень стояли у доски. Невельский так мне понравился, что я начала его рисовать. К концу урока у меня была пустая классная работа. Зато какой красивый портрет на листе. А потом… он — лист — пропал! Я не знаю, куда он исчез, как он исчез. Но я очень расстроилась. А что подумают мои одноклассники, если увидят? Я ещё и подписалась там — Мар. Прошло много лет, я окончила школу и начала подрабатывать в библиотеке. Однажды зашёл парень, сидел здесь весь день, читал, а потом перед тем, как уйти, ко мне подошёл, да и спрашивает: «Можно, пожалуйста, у вас в книгах заметки оставлять? Я не могу не оставить каждый раз, как появляются важные мысли. Я карандашиком буду…» И что я могла на это сказать? «Ну, если карандашиком…» Думаю, уже понятно, кто был тот зашедший. Слушая рассказ, я воображал себе происходящее совершенно отчётливо. И вот представил, как в этой самой библиотеке сидел Ерофей. Кто знает, может и я сейчас сижу совершенно на том месте, где читал он… — Он пришёл и на следующий день. И тогда, не мудрствуя лукаво, я начала его рисовать карандашом. Руки так и просились на бумагу, изображая человека с книгой. Я оставила лист и пошла в зал помочь женщине, когда вернулась и замерла. Ерофей стоял у стола и глядел на свой портрет. Единственное, чего мне хотелось — это провалиться под землю! «Скажи, — Ерофей поднял голову и обратился ко мне, — ты рисовала меня когда-нибудь прежде?» Я покраснела как помидор. Здесь я подписалась так же, как и тогда. Я вообще всегда подписываюсь Мар. — Да, однажды. — я быстро подошла и убрала лист куда подальше. Казалось, за мной подсмотрели, мои чувства увидели, ключ от моего дома забрали. — Кажется, то, что я тогда нашёл твой рисунок в коридоре, сейчас для меня неслучайно.. С тех пор мы начали общаться. Бывает, с человеком у вас схожи интересы, у вас много общего, но ты не чувствуешь то странное и неописуемое, что это — человек твой. А бывает наоборот. Вы совсем далёкие и, казалось бы, что может вас объединять. Но в груди что-то раздаётся — он мне как будто родной, как будто мой человек. Так вот, и Ерофей. Странно «мой». Наверное, на этом Мариша могла бы свою историю приостановить, закончить, упомянув только одну ещё деталь, но ей нужно было выговориться. Нужен был человек, возможно единственный в этом городке, потому что повстречавшийся первый и последний раз, кому бы она могла поведать свои мысли и своё прошлое. Я же внимательно слушал. Я разделял с ней всё и каждое. — Каждый человек, как мне кажется, особенный. — продолжала Мариша, — Если взглянуть на это в разрезе: каждый есть драгоценная и исключительная в своём роде попытка природы. Но как каждый — есть особенный, так и для каждого — есть особенные. Для меня Ерофей был такой, есть и будет. Он будто чувствует других, но при этом он слышит себя. Он… Девушка приостановилась, и оттого я посмотрел на неё. Блестели мокрые глаза. Позже и щёки стали влажными. Она протёрла лицо и заговорила дальше: — История в том, что, когда я тепло общалась с Ерофеем, я также тепло общалась с другим человеком. Иваном. Не люблю скрывать имена. Это был брат моей лучшей подруги, потому мы часто контактировали. И я также ему нравилась. Оба они — это была часть меня. Выбрать одного невозможно, потому что без другого не представляешь свой мир. Но долго продолжаться это не могло, и я это знала. И необходимость выбора пришла, но не по моей инициативе и не с моей стороны. Ерофей отправлялся в очередную поездку, в Карельский регион. А за день до этого мы встретились: «Мариша, — заправляя мою прядь волос за ухо, начал Ерофей — ты знаешь, что завтра я уезжаю. Уезжаю на долго, на очень долго. Но потом я вернусь. Но потом уеду опять. И так будет всегда. Или, по крайней мере, так будет долгое ближайшее время, потому что сейчас по-другому я не могу. И мне тяжело от того, как будешь ты… Я решился начать этот разговор, потому что, не произошедший, он будет делать всем только больнее. Я бы хотел быть с тобой, либо забрать тебя с собой, либо оставить тебя здесь, но зная единственно, что, возвращаясь, увижу: ты будешь ждать меня и будешь верна мне и своему чувству. Ничего более мне не нужно и не надо. Но питать надежды, думать напрасно, делить тебя с кем-то, терять доверие и узнавать о неприятном — я не готов. Если ты по своему желанию скажешь «да», я буду счастлив, это изменит многое и сделает его прочным и бо’льшим. Но услышав «Нет», я тебя пойму и приму. Определять всё одним «жить в ожидании», когда ты так юна, красива, амбициозна и очаровательна должно быть тяжело. Я видел однажды Ивана, и то, что он питает к тебе чувства отрицать нельзя. Как и взаимность этой теплоты. Стояла самая страшная тишина в моей жизни. Куда-то исчезли все машины и птицы. Всё замерло и ждало. Я бы не хотел ставить тебя перед выбором, но в этом случае выбор проясняет отношения. И прояснить их нужно, даже если делать этого не хочется, даже если было бы довольно отпустить их в свободный полёт. Иной раз, если человек находится в такой ситуации, он умышленно сделает выбор не в пользу того, кто его перед ним поставил. Если бы я мог избежать этого, я бы избежал. Никогда и никакой силой я не буду заставлять тебя делать то, что идёт наперекор твоим желаниям и сердцу. И сейчас тоже. Ты сама примешь решение; примешь ли ты ожидание или нет…» Я не могла говорить. Я не знала, что сказать. Мой маленький мир рухнул и рухнул безвозвратно. Неотвратимость времени и решений пришла. Сам Ерофей был мне уже не виден, весь мир поплыл и спрятался за слезами. Пока Мариша говорила о слезах, она стирала с лица свои в эту минуту. — Я… я… я не знаю…. Я не знаю, что сказать… Я не могла сделать выбор, я была к нему не готова и потому, было очень больно. В такой ситуации не сделать выбор вообще, означало сделать выбор… Если ты говоришь «малиновый слон», уходя от ответа, ты говоришь «малиновый слон», но не «да». — Ерофей, я… Он стоял, догадываясь и уже всё понимая… Я не любила его настолько, чтобы обращать свою жизнь в постоянное ожидание, я не любила Ивана настолько, чтобы говорить твёрдое «Нет» и точка, не рассматривая вариант «Да». Может быть, я никого и никогда не любила… — Мариша, мы с тобой не прекратим общение. Это было бы самое худшее. В ином случае, мы будем добрыми друзьями… Слёзы перешли в рыдание, но всё это было верным решением, тяжёлым, страшным, но верным… Я не могла больше ничего говорить. И больше ничего не сказала. Лишь подошла и обняла. А на прощание, Ерофей мне прошептал: «Мы с тобой увидимся, Мариша, непременно увидимся. Но только совсем не скоро». В конце рассказа в этом мире стало как-то чутко звонко. Такое чувство можно испытывать, когда стоишь в пещере, проходе, Бог знает где, когда ты хлопнул руками и ещё долго слышишь эхо. Может уже перестал слышать, но в ушах у тебя звенит и продолжает звенеть. Я был удивлён, как сложился рассказ, удивлён тому, о чём узнал, а узнал я об очень тайном и сокровенном. Мариша была удивлена не меньше — своей искренности, простоте и готовности открыться. Никакой стены не было. Было чувство, что разговор нужен был нам обоим. Нам обоим была нужна поддержка или помощь. А проявить их было совершенно нетрудно и совершенно важно. Сейчас же — я подбирал нужные слова. Разговор продолжился. Эта беседа длилась долго, до конца смены Маришы, то есть до часов шести. В какой-то момент я позвонил Октябрине, чтобы она не беспокоилась, и сообщил, что Виталик со мной в библиотеке и у нас всё в порядке. Маришу же мы проводили до дома. Я чувствовал, что проводить её необходимо, и по-другому нельзя. Несмотря на своё страшное любопытство, спрашивать, была ли Мариша с Иваном потом, или спрашивать, что же и как она сейчас, я не стал. Уже перед прощанием я вспомнил то самое и озвучил: — А что же, собственно, значат инициалы Ерофея? Мариша весело засмеялась и ответила: — В них, Марк, совсем нет смысла. Да, такой мудрёный и придающий значение знакам Ерофей взял для авторства в детстве первый попавшийся набор слов. Кажется, — Мариша легонько задумалась, — это значит, счастливая ложка. Теперь засмеялся я. Бывает, что придаётся значение совсем незначащим мелочам. А бывает, что вещи, казалось бы, значимые (отмечать своё авторство, ну, это всё же дело серьёзное!) совсем остаются без значения. — Или... — добавила она потом — просто я.. не всё знаю.. Во вторник я уже уезжал и, стоит признать, этим я был расстроен. Иногда твой месяц — это один сплошной день, а иногда день способен дать воспоминания месяца. Последняя неделя подарила мне счастье. Семейное тепло, мысли о добром и новые истории-загадки. Я задумался о том, что за это время встречал только хороших людей; хотя по определению людей хороших или плохих нет. Как с погодой. Нет плохой погоды. Есть только неподходящая к ней одежда. В данном случае погодой, полагаю, выступают нравственные ценности. Страшен тот миг понимания, когда твоё настоящее становится прошлым. Электричка тронулась, и моё прошлое стало таковым: я покинул маленький город Льгов. Следующие недели я ходил по своей комнате… носок левой к пятке правой, носок правой к пятке левой. В руках я крутил мысли о будущем. Перекладывать — да, но жонглировать ими совсем не получалось. В какие-то дни мне удавалось выбраться и пересечься с прошлыми однокурсниками, навестить родителей, живущих на окраине Курска - города глухарей, и даже помахать тётушке Инне в Эдеме. Одним вечером я нашёл любопытную и привлекающую меня вакансию. На местный канал требовался корреспондент. В его обязанности входило ездить по городам, добывать информацию, собирать новостной поток последних событий и передавать в СМИ. Много бесед и интервью. Я был готов! Вскочил со стула, попрыгал по квартире, потом сел обратно за стол и позвонил работодателю. На собеседовании меня допросили как могли. Резюме у меня пока никакого толком не было, опыта немного… Но чем-то я людям понравился. Мне сказали, что выбрали пятерых человек, и весь следующий месяц — испытательный срок. Первая поездка была назначена в Белгород, находящийся недалеко, на 25 августа. 24 желательно было быть уже там: работа начиналась с раннего утра следующего дня. Я был воодушевлён и сложившемуся рад. Так как всё следующее время предстояло быть на бегу, я собрал все значимые вещи в чемодан, что-то отнёс в квартиру к родителям, заплатил в срок из оставшихся денег за аренду моего жилья… и уже в два часа дня 24 числа был на перроне. Я шёл, глядя на «взрослые классики», отмечая за собой стук чемоданных колёс, каждый раз, как им приходилось перекатываться через преграду. На душе было легко. А в мыслях безоблачно. Я сел в электричку и стал ждать её отправления, глядя в окно. И тут пришло осознание: прямо напротив моего поезда — на соседнем через перрон пути — стоит поезд в противоположное направление — и это был поезд, проходящий Льгов. У меня закололо сердце. Стало тревожно. Душно. Я не вспоминал свою поездку и заметки С.Л. за последние недели. А как только вспомнил, вспомнил и другое. Слова Маришы, сказавшей, что, как она знает, Ерофей должен приехать во Льгов в конце августа. Что он приедет буквально на пару дней, потому что потом, как говорится, даже не отдохнув, уедет вновь. Ко мне подкрадывалась мысль, но я её отметал… И вдруг вспомнил другое, привыкнув подмечать неважное. «Мы часто встречались в скверике у его дома. Я и сейчас каждый раз, когда мимо его дома прохожу, невольно вспоминаю Невельского. Обычная вроде пятиэтажка — улица Микушкина, дом 4 — а рядом с ней атмосфера какая-то другая. Мирная очень. Даже в позднее время. И в окно всегда гляжу на третьем этаже. А квартира у него 27, справа. Но это всё детали…» «Поезд Курск — Льгов — Рыльск отправляется через 5 минут» — раздался голос из динамиков. Я не хотел думать и не позволял мыслям прорываться сквозь барьеры и преграды. Но то, что я не мог контролировать — это боль в груди. Было лишь одно — желание встать, порыв уйти, пересесть. Я это не осознавал, пока не случилось следующее: «Двери в поезд Курск — Льгов — Рыльск закрываются». Я вскочил, как видится молния, как настигает болезнь сердца, внезапно и быстро. Я понёсся, расталкивая людей, к дверям, чтобы выйти из своего поезда, чувствуя неконтролируемый чемодан; непонятно как волочился он за мной. Выпрыгивая из поезда, пересекая платформу, я был вневременьи, видя, как медленно закрываются двери нужного мне вагона. В голове была пустота, но над пустотой одно: лишь бы успеть. И всё. Двери захлопнулись, прищемив мой чемодан. Я вырвал его из лап чудовища и сел на пол, забывающий, как люди восстанавливают дыхание. Я был внутри вагона и не знал, как всё только что произошло. … … … Звонок в дверь. Стоявшая тишина лестничного крыла была жуткой, она разбивала мои надежды о камни и тревожно царапала стекло «неоправданный риск, как же работа? это всё было зря»… «неужели?.. пожалуйста!..», — проносилось в моей голове. Чувство горького отчаяния сменилось ещё теплившейся надеждой, как только послышались шаги. Позже и их я перестал слышать, потому что биение сердца заглушало всё. Сердце неслось как кобылица сквозь ковыль и дрожало от ощущения, что происходит что-то судьбоносное. Дверь открылась и раздались слова: «Что-то мне подсказывало, ты придёшь». Этот мужской голос, слышимый мной впервые, вызывал впечатление, что я знаю его уже очень и очень давно. Одна лишь только эта фраза расположила меня к стоящему рядом человеку, как к старинному другу. Думается мне, такое чувство испытывают люди, сохраняющие отношения годами. Они не видят друг друга долго, не знают многих деталей из жизни другого, но при встрече их сердца и души распахиваются. Они знают: этот человек в их жизни особенный, и тем самым испытывают к нему доверие. Я успел задуматься: «Как он узнал обо мне?», хотя заранее знал ответ. «Что, интересно, рассказали ему жители этого городка?» Лестничное эхо разнесло мой голос: — Что-то меня позвало… приехать. Ерофей жестом пригласил меня войти, и вот мы уже сидели за небольшим столом в гостиной. В комнате горело несколько напольных ламп, полки были заставлены статуэтками «со всего света», а креслице, в которое я сел, окутало комфортом. Передо мной стояли маленькие керамические китайские чайные чашечки, уже заваренные, а недалеко от них стоял и чайник с кипятком. Всё будто знало о моём приходе и к нему было готово. Как объяснить то, что я чувствовал? Ерофей сидел передо мной. Он смотрел очень внимательно и взглядом ловил каждое моё движение. Его светлые кудри спадали на загорелое лицо, а льняная оранжевая рубашка, как помнится, сочеталась с чайным сервизом. — Есть ли для тебя разница, Марк, между внутренним голосом и мыслями? — спросил он. Вот так, сразу, с первого вопроса, я понял, что мы похожи. Он не мог читать мои мысли, а я никому во Льгове не говорил таких своих. Значит, Ерофея волновало то же, что и меня. — Я думал над этим. — ответил я. — Внутренний голос для меня тайна. Точнее, я бы даже сказал, его не было вообще, чтобы он был тайной. Но, кажется, что-то произошло. Изменилось. Как я сюда добрался, я не знаю. Я не размышлял над этим. Это пришло изнутри. Я ничего не решал, а просто… почувствовал. Почувствовал, что стоит поехать. — Почувствовал… хорошее слово. — кивнул Ерофей, — Странную формулировку придумали люди, вот что: «внутренний голос». Если это голос, то его должны слышать… Но если это совокупность звуков или слов, значит это наша попытка его рационализировать. А здесь-то, мы, кажется, в том с тобой схожи, он и будет сливаться с мыслями и станет от них неотличим. В тот момент я задумался, что люди могут мыслить не только словами, но и образами, понятиями, ощущениями… Но, если углубляться в саму природу мысли, это будет ещё более непроходимый лес. — Именно так. — громко сказал я. И продолжил уже тише, — Хотя под этим понятием мы и имеем в виду что-то неподвластное нам, неконтролируемое, инстинктивное. Внутреннее… — в голове пронеслось то, как легко я откликнулся на предложенную тему, как быстро в беседе цепочка мыслей меня вела, — Это было будто желание. Похоже на порыв. Кажется, это воспринимается как словечко хочу или чувствую или надо или считаю. Что-то, что связано с местоимением Я. Я заметил, как глаза Ерофея блеснули. — Ничего мы не знаем на этом свете хуже, чем своё собственное Я. — произнёс он. На мгновение остановился. Продолжил, — Думается мне, внутренний голос может быть и не обязательно твой, а голос кого угодно, чей угодно… но, конечно, мы его воспринимаем как свой собственный. Сидя с ним, я чувствовал, ощущал мир меня окружающий, со всеми его страстями и нирванами, как что-то единое. Как взаимосвязанное и крепкое. Непостижимое, но согласное, чтобы его пытались постигать. — Мы с тобой, Марк, сказали одно и то же слово. «Что-то». Это «что-то» и есть внутренний голос. — Ерофей отвёл взгляд и прислушался к тишине — Но тогда, если мы с тобой начали нащупывать ту самую разницу между внутренним голосом и мыслями, где же она между голосом и интуицией, между ним и предчувствием? Это всё также иррационально. Он посмотрел на меня, забредшего в сад, где каждая травинка — это мысль, и легонько улыбнулся, возможно подумав, что это мы обсудим позже. В тот момент происходящая беседа и незримая связь между нами заставляли меня быть на грани здесь и сейчас и не здесь и не сейчас. Одновременно, впитывая каждое слово Ерофея и ощущая всё, что меня окружало, я был не здесь. Я одновременно смотрел на вещи, но не созерцал их: взор мой был будто опрокинут во внутрь, и я вёл диалог с самим собой. «Наша встреча не могла быть просто чередой множества случайностей. Или всё-таки могла…» Ерофей бросил взгляд на чашечки. Чай в них уже остыл. Ни один из нас не смел притронуться к ним, находясь в мгновении. — Твои чашечки напоминают о чайной церемонии… — О, их история и правда прямиком из Китая, — Ерофей уже разливал кипяток по новой. Каждое движение его руки было спокойным и уверенным. Именно таким этот человек мне и запомнился, и, уж чего таить, именно таким он и продолжает быть. — Почему чашечки такие маленькие? — я задал вопрос. — Чем меньше чашечка, тем дольше она хранит тепло. Тем дольше может продолжаться чайная церемония. Подождав, пока я сделаю глоток цейлонского чая, а после и выпив сам, Ерофей продолжил: — Понимаешь, конечно, всегда проще налить в чашку кипяток, добавить чай и пить, впрочем, что мы сейчас и делаем. Но.. чайная церемония — это ритуал. Это своя красота, атмосфера, свой дух. Отдаваясь делу, ты погружаешься мыслями в процесс, и со временем тебе начинает казаться, что уже пьёшь, что-то большее, чем просто чай. — На тему процесса мне вспомнились танцы дервишей. Настолько долгое кружение, что человек начинает пребывать в медитативном состоянии. — В таком случае, если сравнивать древнюю китайскую церемонию что с дервишами, что с людьми, близких любому танцу: посуда — это как... одежда и внешний вид, церемония — это движения танца, а чай — его душа. Напиток был приятно горячий. Тепло разливалось по телу, и я не знаю, что могло быть лучше в тот момент. Но это лучше вскоре настало. Ерофей поставил на стол банку варенья. Когда он открыл крышку и в воздухе разнёсся сладко-кисленький аромат вишни, я понял, что за последние дни произошло слишком много случайностей. Исключения из правила быстро становятся правилом, а череда случаев — закономерностью. — Один вопрос у меня к тебе: — я был встревожен и воодушевлён, потому что знал, этот человек в отличие от тётушки Инны даст мне ответ, — что же значат слова «за целую бочку варенья да целую корзину печенья предал он…»? И вот, кажется, было то, что поистине удивило автора, подписавшегося инициалами С.Л. Я заметил, как его глаза расширились и в воздухе повис немой вопрос. Позже на устах его заиграла улыбка и Ерофей произнёс: — Друг вы мой, Марк, находясь сейчас на родине писателя Гайдара, вы не читали его «Сказку о Военной тайне… о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове». В ней Мальчиш-Плохиш предатель. Но, собственно, предаёт он не своих товарищей, хотя по сюжету это легко предсказуемо и таковым и является. Всё к этому шло. Он предаёт себя, свою возможность измениться и сохранить то хорошее, что в нём осталось, он предаёт своё сомневающееся Я. А Я, стало быть, является здесь его внутренним голосом. Я чувствовал, я ощущал, как всё то, что говорит сейчас Ерофей меня изменит, меня уже меняет, и начало менять ещё тогда, когда я впервые увидел его заметку. — Как ты сказал ранее, Марк, внутренний голос — это что-то между хочу и надо. Но не всегда то, что ты хочешь есть то, что тебе нужно. Как и не всегда то, что тебе нужно есть то, чего бы ты хотел. Моя Истина в том, чтобы следовать своему голосу и идти на оба «хочу и надо», а время показывает, что из них ошибки и скорлупа, что из них действительное хочу, а что из них действительное надо. Моя тропа сердца зовёт меня плыть, идти и ехать, добираться, скакать и грести. Это трудно. Это тяжело. Но это помогает мне, как человеку не привыкшему оставаться и подвластному порыву движения, каждый раз на перепутье дорог, морских волн и чужих судеб прислушиваться к своему внутреннему голосу и только после делать шаг в сторону выбранной дороги. Именно так я и оставляю заметки. Я останавливаюсь, пытаясь понять, в чём заключается порыв, и сама рука тянется писать. Ничего из этого я не обдумывал. Но всё из этого я чувствовал. Всё из написанного я проживал. Завтра утром, по велению то ли голоса, то ли судьбы, я отправляюсь в сторону Улан-Удэ и, далее, в монгольские степи. Я должен был уехать сегодня, но это упомянутое «что-то» не дало и потребовало не торопиться. А торопиться, как я в этой жизни понял, ведь действительно не следует… Ерофей больше не говорил. Он ждал, что скажу я. А я сидел замерший, слышимый громкий стук своего сердца. Его ритмичные движения напомнили мне шум прибоя, и я вспомнил свои мысли касаемо воды. Вот!.. У меня были представления об этом человеке, его внешнем облике, характере, деятельности, но только сейчас я смог приблизиться, чтобы понять его. Прикоснуться, заговорить и увидеть, каков он есть. Моё Я меня не спрашивало, хотя я ещё не понял, что же это такое моё Я. Оно лишь выразило себя словами: «Один человек мне сказал, что давать знаки и окружать себя случайностями — это твоё призвание. Можно ли будет создать случайность ещё одну… и отправиться вместе с тобой?» Ерофей наклонил голову вбок и улыбнулся шире обычного. Тем же вечером я согласовал с новым-уже-старым работодателем, что, к сожалению, приехать и пройти испытательный срок я не могу, и потому мою кандидатуру можно отозвать. Позвонив родителям, я осведомился, как их дела и поведал о том, что мои будут меняться. А уже следующим утром мы с Ерофеем направлялись из маленького городка в город большой, чтобы нужный поезд подхватил нас на свои свежие койки. В то утро Ерофей был в красной рубахе, а в моих руках была красная баночка варенья. Теперь для меня она служила своего рода пайцзой. Что для древних монгол пластинка из металла или дерева с повелениями Правителя. Обладавшие ей имели бо’льшие права: вещица была пропуском для свободного проезда по владениям. Теперь же, это был мой пропуск на тропу умения слышать свой голос и своё сердце. И так как обязательств со старой жизнью у меня не было, я свободно сделал шаг в новую. После же... мы месяц жили рядом с сохранившимся кочевым племенем, что добро делилось кровом и пищей. Ерофей писал книгу и читал мне каждый вечер фрагменты из неё. Я стал обучать молодёжь и взрослых тому, что являет сейчас собой документирование последних событий и брал у многих интервью для хроники. Случилось, что мы ночевали в пустыне. Оба были вплетены в любовные сети одной сестрёнки по имени Сайна, а после сбежали от всех драм на другой конец нашей страны. А, впрочем же, не стоит здесь об этом рассказывать, ведь это уже совсем другая история…