тёплый бородатый Дом

Только спустя где-то полгода после выпуска они познакомились, как это сейчас называют, по-человечески. У них уже была квартира — даже две — нехотя отданные государством со всеми необходимыми бумажками. Их даже не стали мурыжить месяц-другой, гоняя по всем ступеням лестницы под названием «бюрократия», с иной стороны, куда бы те делись? Инвалидов, воспитанников детского дома на улицу просто так не выкинешь. Одну квартиру они тут же общим решением стали сдавать, перебравшись в ту, что оказалась поближе к центру, на таком аргументе они сошлись, по крайней мере, но на самом деле всё, конечно, решил лесопарк — огромный и неухоженный — он походил скорее на лес, чем на парк. Оба знали, что дело в нём. Познакомились они просто, наверное, даже слишком просто для такого события, но сложно было придавать этому большое значение, когда за спиной у них уже было столько лет жизни бок о бок. В тот вечер они, кажется, ели макароны. Холодные и уже слипшиеся. Вернее Артист ел, сидя на табуретке и по привычке держа спину ровнее стойкого оловянного солдатика, можно было бы подумать, что тот на своих утренних пробежках глотает тайком палки, но он этого, конечно, не делал никогда. Его занимали улитки, лягушки и другая живность, которую Артист каждый раз осторожно, чтоб те не заметили, фотографировал и тут же незамедлительно присылал в сообщении. Шутник макароны не любил, на пельмени он бы ещё хоть как-то, может быть, согласился, но полумертвые длинные сопли из теста были не по его части. Занят он был тем, что в приличном обществе принято называть работой — Артист это с самого начала изображал, сморщив нос и сведя брови домиком, чем Шутника искренне забавлял, тот в ответ даже делал не искренне извиняющееся лицо, не всегда даже успевая спохватиться и ответить на своём обычном языке. Не жестовом. С Артистом легко было разучиться говорить. И всё-таки Шутник, подогнув под себя костлявое колено, стучал тощими пальцами по клавиатуре — приноровился за последнее время делать это быстро и ловко — помогали паучьи руки, ставшие в его деле неожиданно незаменимым подарком. Он даже не заметил за доносящимся из соседней комнаты боем мелодии Depeche Моde — тишину в этой квартире изничтожали настойчиво и беспощадно — как Артист рядом зашуршал вероломно снятой с холодильника бумажкой. Вернее заметил, только когда этот клочок осторожно подъехал к нему по матовой поверхности стола, толкаемый чужой изящной рукой. Взгляд в родные голубые глаза. Под рёбрами — взволнованное — отчётливо громче застучало сердце, но Шутник уже давно привык себя в такие моменты успокаивать правильной последовательностью вдохов и выдохов, а то такие волнения грозили бы ему, если уж не Могильником… Больницей. Теперь это надо было называть больницей. Если уж не ей, то лишними таблетками, а они лишними ой как бывают. Бумага оказалась жёсткой, видать, раньше это был какой-то давно обесцвеченный тёплым солнцем магазинный чек. Оставалось только догадываться, где на кухне так внезапно отыскался карандаш, которым на этом бывшем чеке неровным почерком и было нацарапано имя. Так Шутник впервые узнал, что Артиста зовут — Арсений. Это имя ему подходило. Не было, конечно, лучше клички, данной Домом, всё-таки те всегда оставались роднее, но «Арсений» было правильным. Такое же прозрачное, изящное и осторожное, как его хозяин. Имя с большущими голубыми глазами. — Антон, — широко улыбнулся Шутник, комкая в пальцах шероховатую бумажку. Арсению его имя тоже, кажется, понравилось — он, конечно, не сказал ни слова, было бы глупо этого от него ожидать, но зато он оставил наконец свои несчастные макароны в покое и, отодвинув потасканный ноутбук, пришёл целоваться. Сладко и тягуче, наверное, так он мог бы охарактеризовать имя Антона. Их знакомство стало ещё одним корявым, хромым шажочком к тому, чтобы влиться в чужую, быстротекущую жизнь. Потом они купили стиральную машинку, не новую и кряхтящую так отчаянно, что её хотелось только пожалеть вместо того, чтобы заставлять и дальше натужно крутить потемневший от времени барабан. Потом начали выходить на улицу по отдельности, хотя с этим вообще-то справлялись и раньше, но утренние пробежки Арсения до леса и обратно и ночные похождения Антона в круглосуточный гастроном, уютно расположившийся на первом этаже их же дома — это всё несерьёзно. Тем более, что они всё равно постоянно менялись или нарушали собственное правило, гласящее, что вне квартиры они делают всё, чтобы казаться похожими на среднестатистических серых взрослых. То Антон уходил в лес, шепча натягивающему утром тугие спортивные штаны Арсению, что это для того, чтобы посмотреть, как тот занимается, то тот и сам хорош — увязывается за Антоном в магазин, потому что: «Купишь опять не то, нам не нужен четвёртый пакет крупы» — смешно карябал на листочке, которые у него были по карманам распиханы в каком-то просто сумасшедшем количестве, и гневно сводил брови. Оба понимали, что это всё неправда, вернее правда только отчасти, Антон действительно никогда не помнил, какие у них продукты есть в холодильнике, и за какими его послали, а Арсений делающий разминку в рассветных лучах и тянущий свои стройные ноги в каких-то невозможных направлениях, казался верхом совершенства. Но на самом деле Антон скучал по Лесу, а Арсений боялся оставаться один в их квартире. Она не была Домом. Поэтому оба терпели и понятливо закрывали глаза на взаимное нежелание оправдываться, а в награду Антон мог хоть иногда зарываться носом в тёмно-зелёные листья каких-то придорожных кустарников, чтобы слиться снова с родным запахом тумана, устилающего мшистый ковёр, и обнимающего со всех сторон, тяжёлого травяного дурмана. Он на мгновение снова оказывался в своём мире на Изнанке, она звала к себе и тянула… Но Изнанки больше не существовало. А Арсений был рядом, частичка той жизни, огромная часть, единственное, за что Антон всегда умел держаться, а чувствуя, как тот доверительно обнимает его за руку, замирая рядом с полками, на которых ровными рядами расставлены банки с консервами, Антон понимал, что, наверное, никогда им не стать обычными, что он будет за Арсения держаться, даже если тот всего лишь плод воображения или такая же сказка Дома, как и многие другие необыкновенные чудеса. Хорошо, что Арсений был настоящим. Когда они вышли впервые в город, оставляя за спиной руины снесённого здания, в это всё не верилось, больно тихим он был, Антон знал, как тот ненавидел своё молчание, а тут его будто бы подменили. Молчал, готовя им обед — не пританцовывал. Молчал по утрам, открывая глаза в чужих ещё тёплых после сна объятьях — не улыбался расслабленно краешком губ так, чтоб до тонких морщинок в уголках глаз. Молчал даже, когда Антон впервые за время вне Дома рассказал ему какую-то забавную историю — не рассмеялся. Антон привык, что тот не говорил в обычном смысле этого слова, но глаза Арсения, его губы, руки, тело, мимика, жесты — они всегда были, пожалуй, даже красноречивее любой речи, одно то, как он одним взмахом длинных ресниц мог показать степень своего крайнего недовольства или же наоборот удовольствия, приводила Антона в полный восторг. Но даже с бумажкой и карандашом в руках Арсений оставался самым-самым чудесным, поэтому Антон, несколько месяцев пытавшийся растормошить его всевозможными способами, решил, если теперь им надо общаться так, то ради него он готов остаться без аллеющих в смущении скул, без мягких губ растянутых в широкой улыбке, оголяющей острые клычки, без восхищенной искорки в бесконечно голубых глазах. Он смирился и научился любоваться умиротворением на осунувшемся лице, когда Арсений приходил к нему на балкон и усаживался на кафель в ногах, чтоб уложить лохматую голову на коленки, пока Антон будет устало курить в приоткрытое окно, и приласкаться к одной свободной руке, пальцами которой Антон незамедлительно путался в мягких каштановых волосах. Лицо Арсения выражало только спокойствие. А потом пошёл четвёртый месяц их пребывания в Наружности. Обитая дерматином дверь хлопнула незаметно, даже если учесть, что она сама по себе защёлкивалась на замок, и это стало первым словом — раньше в тишине квартиры отчётливо слышался обречённый замочный щелчок, но сегодня он утонул в отчаянном голосе магнитофона.

Bury it

Антон оставил шуршащие жёлтые пакеты на полу в коридоре.

I won't let you bury it

Сам не заметил, как стянул кеды, наступая на тряпичную пятку.

I won't let you smother it

По коридору прокрался на цыпочках, и впервые паркетные предательницы-половицы не заскрипели под его ногами.

I won't let you murder it

Дверь в спальню была открыта, да и крался Антон не потому, что боялся спугнуть или застать врасплох, а просто, чтобы не лезть в чужой момент. Они всегда были вместе, сколько Антон себя помнил, поколения Дома сменялись, а они всегда были там вдвоём, Арсений ни разу раньше не брал в руки листка и карандаша. Вместе, но у них были и свои моменты, не для того, чтобы друг от друга отдохнуть, а скорей для того, чтобы помнить, что они всё ещё не один и тот же человек.

And our time is running out

А их время никогда не уходило, оно росло с ними, взрослело, старело и переходило из Дома в эту квартиру. Среди всех амулетов и браслетов, которые Антон так и не смог перестать надевать на себя каждое утро, запрятанные в самую глубь, поближе к сердцу, на белом шнурке висели две толстенькие шестерёнки. Оба знали, что если один из них не справится в этой Наружности, то второй уйдёт с ним. Всегда. Арсений высоко подпрыгнул на кровати, конечно, он заметил чужой острый нос и пышную кудрявую чёлку, выглядывающую из-за дверного косяка — но танцевать не перестал, только руки протянул вперёд ладонями вверх и наконец-то улыбнулся. Музыка везде, вокруг, повсюду и в них самих, кто-то кричит и плачет, и, наверное, это они сами, сцепившиеся пальцами крепко-накрепко и кружащиеся посреди маленькой комнатки. У Арсения глаза больше, чем мир, у Антона улыбка шире вселенной раза в два. Смотреть и не отрываться друг от друга — их девиз на сегодняшний вечер. И Антон смотрел и слушал чужой голос — беззвучный, как всегда, но такой яркий, играющий в блестящих от закатных лучей прядках волос, в прищуренных смешливых глазах, и на едва влажных губах, открывающихся в такт:

How did it come to this?

Антон смотрел на этот вопросительный знак, проставленный легко вздёрнувшимися бровями. Как всё дошло до того, что они вот такие? Спаянные, слепленные воедино, одинокие в Наружности, но не одинокие друг с другом. Арсений наконец с ним заговорил, тихо и надрывно мыча припев без слов, и Антон, прижимая его изо всех сил к себе, решил, что так петь можно и сквозь поцелуй. Песня сменилась, стала ритмичнее и ровнее и вот Антон уже и не заметил, как пойманный в ласковые объятия, сделал сначала один шажок в сторону, потом второй, и снова, и снова, и вот они уже, кажется, танцуют. А он всё не мог перестать целовать, хотя его никто и не заставлял, Арсений наконец довольный, наоборот льнул только ближе, вплавляясь, врастая в чужую грудную клетку. Обвил руками за шею, задевая кнопочным кончиком носа чужой слегка щетинистый подбородок, и выдохнул в пухлые, раскрасневшиеся губы. Антон любил целовать медленно, не напористо — чтоб одними губами повести по чужим податливым, прихватить сначала верхнюю, потом нижнюю, обводя влажным языком. Любил наблюдать за тем, как Арсений млел от его движений, подставлял шею, опираясь лопатками о широкие ладони, как послушно приоткрывал рот и, в конце концов, сдаваясь, подавался вперёд, углубляя теплеющий поцелуй.

I want to satisfy the undisclosed desires in your heart

Вот так вот вместе они и пытались бороться с желанием вернуться обратно, желанием, которое по глазам у обоих читалось на раз-два. Антон старался не ходить с Арсением по утрам, а тот в ответ пытался поверить, что оставаться одному в этой квартире не так уж отвратительно. Так в их жизни появилась работа. Вернее появилась она сначала у Антона, не бог весть какая, потому что платили копейки, но он и сам не был мастером высшего уровня в нужной области, так что всё было вполне оправдано. Главное, что он мог трудиться из дома, вариант, где одному из них необходимо было бы уходить каждое утро и возвращаться только к вечеру измотанным и полностью разбитым, не подходил от слова совсем. А так у них было хоть какое-то стабильное спокойствие, пусть, стабильность эта и была до ужаса шаткой, но хуже она от этого не становилась. По-началу Арсений даже попытался выстроить у них хоть какое-то подобие дисциплины, заставляя Антона утром перемещаться из неожиданно ставшей уютной постели за стол, потому что — излом бровей и скепсис, поселившийся на лице — означали: «Ты и так ходишь с божьей помощью, неужели хочешь, чтобы поясница совсем разболелась?!». Арсений кругом был прав, и в том, что сил ему — болезному едва хватает на то, чтобы гулять вечером по району, и в том, что ноутбук убивает постоянно красные глаза ещё сильнее, и в том, что сидеть надо прямо, чтобы ничего не кололо и не тянуло — Арсений даже заботливо подкладывал ему на стул подушки, прикрываясь недовольным мычанием — трактовать его надо было, как укор и осуждение в том, что он такой невозможно бессовестный оболтус, неспособный следить за своим здоровьем, но Антон не мог, его до горящих щёк умиляла эта напускная ворчливость, потому что на самом деле нежнее Арсения он человека никогда не знал и, вряд ли, узнает. Ничего из этого так и не вышло, спустя несколько недель Антон обнаружил, что они бессовестно проводят целый день в кровати, несмотря даже на то, что Арсений был вынужден по утрам удаляться на пробежку, а он сам — Антон — продолжал упорно ковыряться в своём ноутбуке, зарабатывая им на жизнь программистскими заказами. Арсений всё равно возвращался, готовил им завтрак, вытаскивая Антона на кухню, где тот в позе кровожадного паука, подогнувшего под себя все свои конечности, усаживался за стол и с восторгом уминал чужую стряпню, но потом они всё равно заползали под одеяло. Антону гораздо больше нравилось упоённо стучать по клавишам, когда сбоку к нему прижимались оголённым животом — Арсений никогда не был фанатом одежды — и обвивали со всех сторон руками и ногами, периодически сонно целуя куда-нибудь в локоть или в бедро. Он влюбился в такие дни, полностью пропитанные нежностью и расслабленными прикосновениями, потому что в такие моменты не хотелось думать о том, что было раньше и что будет дальше. Наверное, они начинали постепенно превращаться из разбитых и поломанных существ в людей, способных жить свою жизнь, не сбегая от неё, не претерпевая, а выстраивая её так, чтоб она нравилась им самим. А Арсений всё цеплялся за него, руками, ногами, губами. — Чего ты боишься? — голос показался слишком сиплым, наверное, стоило использовать его чуть чаще, чтобы не звучать так искусственно, но у Антона просто не было повода. Арсений в ответ фыркнул — это означало что-то, вроде, «Это я боюсь, что ли?». — Да, ты, — Антон не дал ему выпутаться из объятий, увиливая от диалога, наоборот только притянул ближе, укладывая острым подбородком на собственную едва заметно вздымающуюся при дыхании грудь, и погладил по волосам, чтоб не переживал. Арсений закрыл глаза. — Не хочешь говорить? Мотнул головой. — Но ведь нужно, — Антон прозвучал неожиданно твёрдо, даже для себя самого, и чтобы смягчить это сразу же, потянулся вперёд, оставляя на чужом лбу быстрый поцелуй. — Я ведь не убегаю никуда. А Арсений и не его побега боится — это проглянуло в резко распахнувшихся голубых глазах, в тонкой полоске-морщинке пролёгшей на переносице, в поджатых губах, которые Антон тут же поспешно поцеловал, чтобы успокоить, чтобы тот не переживал — Антон всегда будет на его стороне. Арсений смотрит отчаянно, бегает глазами, беззвучно шепчет иногда отдельные слова. Арсений рассказывает, что боится забывать Дом, что из памяти медленно стираются разноцветные рисунки, скачущие по стенам, стирается Хламовник со всеми его вещами и вещичками, надписи на двери, ведущей в Кофейник и лица Дома: смуглые, веснушчатые, бледные, пропадают фенечки, амулеты и кольца, всё их прошлое растворяется в настоящем, и Арсений от страха плачет. Тогда Антону тоже стало страшно, даже непослушное сердце вздрогнуло, чужие тонкие пальцы не могли этого не заметить, так что Арсений бросил на него один только встревоженный взгляд сквозь поволоку собственных полупрозрачных слёз и подполз выше, задел кончиком носа чужой, тут же ласково потираясь снова, сопоставляя, как в детском конструкторе родинку Антона и маленькую ямку на своём носу, и поцеловал солёно. Антону на щеку упали горькие капли, дрогнули в миллиметре чёрные пушистые ресницы, и сердце Арсению подчинилось — только его одного и слушалось всегда — перестало стучаться о грудную клетку, как умалишённое, пошло ровно и спокойно, как хорошие заводские часы.

All I ever wanted

— Наше настоящее не стирает того, что было, — шепнул он в родные губы, тут же закрепляя совсем коротким поцелуем. — То, какие мы теперь, зависит от того, какими мы были тогда, что-то забудется, но мы сами — главное напоминание о том, каким было детство. Дом — он в людях, в тебе, во мне, в нас.

All I ever needed

Как его собственное сердце верило Арсению, так Арсений поверил ему самому, позволил обнять себя поперёк талии, уткнулся носом в шею, размазывая медленно сохнущие слёзы по тонкой нежной коже, по синим венкам, и водя осторожными пальцами по выпирающим ключицам, в конце концов, сам сжал в ответных объятиях.

Is here in my arms

Постепенно, шаг за шагом, Арсений начал освобождаться, конечно, он всё так же тянулся ко вниманию, любил безмерно, и Антон был искренне счастлив наконец осознавать, что все эти чувства продиктованы желанием быть рядом, что любить его Арсения не заставляют страдания по прошлому и боль. И только, когда он надёжно избавился от желания притянуть всё, что ему дорого, поняв, что самое дорогое и само не готово его отпускать, только тогда Арсений захотел собой поделиться. В их жизни появился театр. Хотя честнее будет сказать, что Арсений очень старался, чтоб он появился, но тут впервые со времён их выхода в люди, произошло столкновение с реальностью. Раньше она препятствовала ненавязчиво, изредка подшучивала, вставляла в колёса совсем тонкие прутики, но в этот раз подло напала со спины, врезав со всей силы по затылку, да так, чтоб подкосились не только ноги. Реальность ударила больно. Немой в театре был не нужен. Всё могло сложиться иначе, совсем не так, как в тот вечер, Антон мог с кухни не услышать чужих шагов, Арсений, которому в эту секунду до истерики не хватало одной лишь маленькой капли, мог не запнуться об угол так некстати подвернувшегося в коридоре комода. Но он запнулся, взвыв раненой птицей и оседая на холодный линолеум. От кухни до входной двери шагов восемь. Или два взволнованных прыжка. Антон через мгновение садится рядом на пол в попытке приобнять за плечи, но чужие бледные руки беспощадно и резко ускользают, а Арсений смотрит волком, чудо, что не скалится с рыком, он мог бы и ногтями лицо разодрать при желании. Кому угодно мог бы, но не Антону. Тот сразу понял — не получилось. Снова. Снова отказали в вакансии, но больно было Арсению не от этого. Что им эта работа — можно найти новую в любой момент, попроще или посложнее, прогоняли прочь его из-за голоса. С Антоном он мог говорить прикосновениями, шептать глазами и петь своими замысловатыми, плавными танцами, а люди в зале не могли услышать его без слов. Идиоты. Реальность как всегда оказалась гораздо примитивнее и в то же время намного сложнее, чем они привыкли. Обида и злость выходили у Арсения с одинокими слезинками и надрывными плачущими хрипами, смотреть на него такого — страшно хрупкого и опустившего руки от безысходности — Антон не мог, у него по-настоящему разорвалось бы сердце… Да и пусть. Он всё-таки прижал к себе со спины скрюченную беспомощную фигурку, утыкаясь острым носом в загривок, ласково водя по слегка отросшим волоскам на затылке своей колючей щекой, вместе со всхлипами Арсения медленно, но верно останавливалось и его сердце, не способное вынести даже, кажется, самой малейшей скачки. Если Арсения может успокоить только его присутствие рядом, то он готов ждать вот так, когда прозвучит последний всхлип, и родные голубые глаза будут последним, что он увидит. Но кто ж ему позволит? Арсений не иначе какой-то чародей, всегда слышал его больное сердце в любой точке мира, уводил с Изнанки, караулил у Могильника, и сейчас вот тоже обернулся испуганно — «Ты что тут умирать собрался?». — Так за тебя же, — в смятении опустил лицо Антон. «Ну и дурак» — отчётливо слышится в тусклых искорках потемневших от обиды глаз. И головой мотнул, встряхиваясь — «Я-то не собираюсь умирать, и ты не думай» Вот и чего тут люди не понимают. Дело в том, что Арсений всегда был самым очевидным шрифтом, но для того, чтобы его слова разобрать, нужно было сначала долго и старательно учиться, запоминать этот шрифт глазами, руками, губами — Антон знал его наизусть уже много лет, на зубок выучил все звёздные родинки, тонкие пальцы и нервные руки и целиком его — вздрагивающий после всхлипов сумасшедший беспорядок, сдавшийся и рассказавший жестами и кивками, что же там, в конце концов, в театре приключилось. Ему нужно было выругаться и, кажется, Арсений это даже сделал, крепко стукнув кулаком об пол, но тут же снова спрятался на чужом широком плече — с реальностью драться глупо, у неё всегда припасён козырь в рваном рукаве. Оба они были сильными по отдельности, но вместе, вот так вот упав на одеяло, сцепившись крепко-накрепко руками и ногами, переплетясь и прижавшись, они могли позволить себе быть намного-намного слабее, быть тоскующими по Дому, по детству, быть наивными и ласковыми, быть ещё немного не обычными людьми, которых не может задеть реальность, потому что объятия крепче её колючих ударов. «Поцелуй меня» — беззвучно шепнули томно вздрогнувшие ресницы Арсения. «Ну же» — вторили им холодные руки, отчаянно впившиеся узловатыми пальцами в худые плечи. Антон не умел также искусно говорить руками, но всё-таки надеялся, что в его темнеющей оливковой зелени глаз отчётливо слышится: «Я тебя люблю», но даже если нет — не страшно, он тихо, но вкрадчиво повторил это Арсению в самые губы, тут же примыкая к ним в длинном поцелуе. Долгое ленивое прикосновение, оно становилось всё более влажным и настойчивым с каждой секундой, так что Антон в какой-то миг даже не смог разобрать, он ли крепко сжимает чужую талию, или же это Арсений обнял его за шею, обводя скулы большими пальцами — так нежно, несмотря даже на подросшую щетину. Всё насквозь пропиталось прикосновениями — «люблю» в напористом движении языка по губам, «люблю» в том, как плавно и изящно Арсений повёл округлым бедром, подаваясь навстречу широкой ладони, «люблю» в огромных чёрных зрачках, почти целиком заполнивших обычно небесную радужку. Сердце Антона не сбилось — он уверен — лишь потому, что вот она, рука, медленно греющаяся о чужую грудную клетку, и осторожно оглаживающая выпирающие рёбра, потому что куда-то в район ключиц впился кусачий поцелуй, а потом язык — шершавый и юркий — оставил на бледной коже свой блестящий след. Иногда Арсения накрывает настроением пококетничать, и тогда он, кого захочешь затянет в свои игры, Антон проверял, невозможно отказаться от желания прижать к себе бесконечно ухмыляющееся существо, при каждом удобном случае заползающее к тебе на коленки. Но сегодня не так. Игры не будет — Антон соврал бы, что знал это наперёд, не знал, конечно, но зацеловывая чужой впалый живот, усыпанный родинками, он неожиданно даже для себя осознал, что, наверное, именно сегодня он и сам бы не согласился. Иногда от боли не нужно отвлекаться, иногда её нужно выпустить. Сегодня оба хотели бы просто быть рядом, чтоб как никогда отчётливо почувствовать, что на реальности мир не кончается, что у них ещё есть будущее. Понять это не сложно, потому как отчаянно ловит чужие пухлые губы Арсений, не давая отстраниться ни на секунду, пусть саднит и печёт, Антон, выпутывая его из футболки с принтом каких-то планет и далёкого космоса, обнаруживает себя абсолютно не способным противостоять этому всему. Да он никогда и не хотел противостоять. Боль глохнет где-то на периферии от того, как громко и надрывно кричит Арсений своими прикосновениями, всем телом притираясь вплотную и падая наконец на подушку, уступая Антону место. «Люби меня тоже, пожалуйста» — окончательно в его неожиданно серьёзных глазах. — Никогда не останавливался, свет мой, — в ответ Антон, не опуская век, коснулся кончика чужого носа своим, замечая, как лучистые ниточки потянулись от уголков родных глаз. Вот они и Дома. Судорожное дыхание, быстрое, срывающееся с пересохших губ, которые также наскоро нужно смочить кончиком языка, чтоб снова вдохнуть глубоко и рвано. Антон всё метался от мочки уха — ласково вобрать в рот, посасывая, до шеи — осторожно прихватить зубами кадык, и на ключицы, чтоб языком в ямку между ними, чтоб собрать губами все-все родимые пятна — у Арсения они рассыпаны чаще игривых веснушек на острых плечах. А сам он мычит, стонет, выгибает поясницу дугой, полностью прижимаясь к чужому животу — если б Антон помнил, в какой момент сам остался без футболки, но за этим не уследишь. Он и не пытался к слову, за собой так — мельком — всё больше за разгорячённым телом под ним, за тем, как Арсений в немом стоне приоткрыл губы в идеальное овальное «о», и как восторженно распахнул глаза с поволокой, устремляя их куда-то к потолку — он всё пытался поймать чужой взгляд, но срывался и отводил глаза из раза в раз, хотя зрелище Антона, постепенно сползающего между его ног, и приковывало крепче тюремных цепей. Здесь никакой тюрьмы, редко когда Антон чувствовал такую свободу и вседозволенность, когда на любое твоё нежное или крепкое касание чужое тело откликается так однозначно, жмётся ближе и просит снова и снова дать ему больше. Антон нарочито медленно повёл дорожку из коротких поцелуев по рёбрам, словно проверяя все ли на месте, не потерялось ли ничего — поверил бы в такое легко, вон как Арсений гнётся, подставляясь под прикосновения, даже, кажется, тихо урча от того, как приятно покалывает чужая щетина нежную кожу на животе. Будь Антон его крёстным ещё во времена Дома, дал бы ему кличку — ёж. За ежиный нос-кнопку, за ежиное урчание и пофыркивание, но момент безвозвратно ушёл, так что теперь ему остаётся только сбивчиво шептать это всё в стремительно краснеющее ухо, поминутно целуя в висок, потому что нежность переполнила и полилась через край — не скажи он, не смог бы удержаться. Удивительно, как всё это желание обнять, обвить руками со всех сторон и шептать эти слова до скончания века, каждый раз неожиданно сменяется сметающими все рамки приличия развязными поцелуями. Теми, что скорее походят на горячее дыхание, медленно перетекающее с одних аллеющих губ на другие, когда скользишь к языку в другой рот, но сталкиваешься раньше, и поцелуй становится влажным до неприличия. Антону хотелось бы растянуть всё это удовольствие на день или два, а может быть, даже на всю жизнь, но Арсений уже, кажется изнемогает, требуя внимания в более конкретном месте, а не просто всеобъемлющей ласки. Дорожка поцелуев побежала дальше, обогнула впадинку пупка, затормозила ниже и главный финал, точка прибытия — Антон на мгновение припал губами к самому кончику члена, и слыша, благодаря руке, отчаянно вцепившейся в его спутавшиеся кудри, как наверху Арсений захлёбывается почти немым стоном, облизал всю длину, вбирая головку в рот и, чтоб у того не было и секунды на передышку, принялся наконец за плавно ускоряющиеся движения головой. Всё вокруг утонуло в их дыхании, комната завращалась с такой скоростью, что тумбочка, дверь, зеркало, всё растянулось и смешалось, остался только Арсений. У Антона всегда был только Арсений. Дом, Изнанка, Наружность — всё менялось калейдоскопом, а Арсений был рядом, улыбался, плакал, разговаривал на своём чудесном языке, и жили они вдвоём на своей чудесной планете, наверняка придуманной чьей-то беспокойной головой. Если бы Антон и позволил считать себя всего лишь чьей-то фантазией, то ему бы хотелось обитать в голове Арсения, чтобы ближе к нему, хотя ближе и роднее уже некуда. В этой реальности они держались друг за друга.

Love is our resistance

Арсений заметался по постели в попытках сжать пальцами одеяло, кудри Антона и без того вечно спутанные, словно дикие змеи обвились вокруг чужих длинных пальцев, гладя побелевшие костяшки и прихватывая тонкие запястья. Зажмурился, что есть силы. И Антон вместе с ним, чтобы не смотреть, чтобы слушать всем телом то, которое вжимается в него со страшной силой. Его сердце рядом с Арсением всегда успокаивалось, потому что бились они одинаково и чем ближе, тем громче хор — вечный дуэт — не собьёшься никогда, особенно если обмякаешь так — грудь к груди, рёбра к рёбрам — и медленно опускаешься рядом.

They'll keep us apart and they won't stop breaking us down

Всё тело пробило сладкой дрожью. Они лежали так, наверное, вечность или две, а потом снова заговорили — в темноте Антон нашёл чужую руку и покрепче переплёл пальцы. У Арсения улыбка на пол лица с очаровательными ямочками на щеках и глаза загорелись наконец так, как должны были гореть всегда.

Hold me

Им главное друг за друга держаться. Завтра Антон по дороге домой увидит на столбе жёлтую рекламку о том, что в город приезжает театр пластической драмы «Человек». Арсений будет смеяться, что он-то и вдруг человек, а потом повиснет у него на шее и, может быть, даже заплачет сквозь счастливую улыбку, чтобы потом всё так же молча набрать сообщение на нужный номер. Завтра они оставят реальность в дураках, а может быть, это она всё нарочно так подстроит, этого не знает, даже она сама. Но это всё завтра. А сегодня Антон засыпает, разглядывая в непроглядной темноте ласковые глаза, а Арсений целует в предплечье и, водя пальцем по его спине, кажется, вырисовывает слово «дом». Дом — это, когда они рядом.

У каждого бездомного есть дом, А если нет, то скоро обретёт. Тебя твой Дом уже нашёл, Твой самый тёплый бородатый Дом.