могила солнца

Хуну хочется кричать, словно безумец, потому что внутри бесчинствует пожар — отчаянная ненависть и горячая, пылкая любовь, с треском холодного металла выворачивающая внутренности, но он боится самого себя — боится сделать неверный шаг и стать для принца ничтожной пылинкой. Смешались чувство вины и потребность в бесконечной благодарности Его Высочеству, готовность защищать и сложить свою голову на алтарь Бога с цветком в руке. Если жизнь не стоит ни гроша, почему бы не обернуть её хоть маленькой пользой? Принц обернулся, и на лице его, будто могильная плита, возлежала театральная маска цвета кости. Ткани погребального одеяния развевал ветер над усыпанном изувеченными телами полем брани. Голос, который ни с чем не спутать, очаровал мысли, пленил разум, и в голове отчаянно билась лишь одна мысль: "непременно защитить". Ах, каким же на самом деле хрупким был принц! И как жаль, что он, положившись на бессмертное тело, совсем позабыл, что до сих пор способен чувствовать боль! Хуну хотелось стать голосом его израненной души, позволить его руками вершить и месть, и справедливость. Его Солнце попирали ногами, душили, раздирали плоть в клочья. Кипящие словно в адском котле чувства всё стремились вырваться наружу, дабы позволить сделать Божеству спасительный вдох, но что мог он сделать, будучи полным ничтожеством? Под взглядом сквозь прорези в маске, заставляющего вспыхнуть, будто палочка благовония, оставалось лишь преклонить колено, изо всех сил сдерживая сбивчивое дыхание. И снова, и снова смотреть, как его луч надежды угасает, поверженный собственным народом. Будто в самом страшном кошмаре, из его груди снова торчит клинок, и бледное лицо искажено болью и величайшей печалью. Как же так всё время выходит? Неужели людские слухи о злом духе поветрия воплотились в жизнь, омрачив чистую душу принца тёмной энергией? Но он только качает головой. Сейчас это неважно. Важно лишь то, насколько сильно горит ненавистью и отчаянием бесконечно несчастное божество, затоптанное в попытках починить рушащийся на глазах мир. И насколько ревностно готов отдать свой голос, своё тело, свои руки, чтобы позволить Богу закричать вместе с ним, да с такой силой, чтобы волной этого крика уничтожило весь мир. Сотнями озлобленных ликов пестрит чёрный клинок. Умин обращает проклятие на себя. Хуа Чэн растворяется тысячами среброкрылых бабочек. Сань Лан отдаёт себя без остатка, лишь бы не видеть пустое надгробие, украшенное нежным, хрупким до боли в сердце цветком и знать, что от духа его Солнца не осталось и следа. Преданная до невозможности душа погибшего воина, скрепя сердце и воспылав душой, натягивает на лицо маску — наполовину счастливую, наполовину печальную.