Путь в мой собственный храм

Далеко, за пределами сознания всего человечества, я слышал тихую молитву. Каждый вечер, стоило умолкнуть жалким подобиям песни блеклого дня, стоило только волшебной ночи пуститься в загадочный пляс, я садился на уличную скамью и слушал эти волшебные переливающиеся мотивы. Звучал всë ярче то тонкий голосок ангела, рассказывающий мне про светлую жизнь наверху, то чувственный бархатный бас, заставляющий идти к нему, к моей судьбе. Я слушал и проваливался в невесомость, застревал в царстве мечтаний и ждал просвещения, что волнами отдавало часть своего глубокого, опасного океана жизни, протягивал руку в попытках своровать луч его подвижного блеска. Я был влюблëн в это чувство соединения с мифическим и божественным. Но вот, ночь проходила, чистая светящаяся луна сходила с неба как по часам, и я просыпался от молитвенного чуда. Ангел затухал и терялся в надоедливых звуках солнца. Досадно, но я ни разу не видел тех прекрасных певцов. Нужно было уходить, бежать из той проклятой трясины, но чары не сходили, и я возвращался вновь и вновь к волшебному сновидению, пленившему меня столько чëртовых лет. Однажды, когда ветер, подобный яростной птице, прошелестел своими крыльями по влажным листьям деревьев, луна сжалилась надо мной и позволила увидеть этот священный храм, что острым куполом разрезал тëмную высь надвое и гордо смотрел на мелких людишек свысока. Монахи в тëмных одеяниях сложили руки в священном песнопении, склонившись ниже дрожащих осин, окутанных загадочной дымкой человеческой души. Воздух наполнился густым запахом отчаянного спасения в слепом слабом хоровом завывании о величии некого бога, коего никто из них не видел никогда во всей дьявольской жизни. Чувство прекрасного наполнило меня, как живительная влага наполняет все сосуды любых форм и размеров, оно вознесло мой разум выше всего мира, к самому храму в далëких небесах, и я был счастлив. Предельно счастлив. Я шëл по мраморной тропинке вперëд и вперëд, к железным воротам обители, сохраняя глубокое молчание, нарушаемое лишь неровным грубым дыханием. Все люди ( или же не люди?) отходили от меня, со страхом пропуская дальше, шепча таинственные восклицания на забытом мной языке, но на таком больно знакомом... Но стоило мне, глупому и низкому, прикоснуться к воротам, как пронзительный крик выскочил из меня без моей воли. И всë пропало, магическое видение исчезло безвозвратно. Я очнулся лежащим в сером и грязном мире, где чувства пропахли гнилью, а религия стала хрупкой защитой от самих себя. Этот ужас резал сильнее ножей и сабель, травил сильнее яда, душил сильнее всех верëвок, сводя с ума и наполняя лëгкие горьким дымом ужасного отчаяния, толкая на край болота из бреда и лихорадки. Не знал я только, что уже там затонул... Никто, кроме меня, не знал об этом сновидении, о совершенно ином мире на другой стороне кошмаров, что предсказаниями летели к узким душам людей. Я думал об этой вечности постоянно, покрываясь чувственной дрожью и закрывая глаза в блаженном молчании. Желание попасть туда вновь, и навсегда, стало моей главной мечтой. В одиночестве я сидел, погруженный в мысли, но — о горе! — этот храм больше не приходил ко мне даже во снах, ни ангел, ни певец... Священный хор всё звучал и звучал в воспоминаниях, со временем превращаясь в приятный звон, но не такого мне хотелось, совсем не такого. В один прекрасный день, блуждая по тёмному лесу своей души, я встретил незнакомого странника, ожидавшего, вероятно, особенного человека или события, ведь раньше ни одна людская фигура даже не проплывала в моих глубоких мыслях о небесном, божественном и философском. Незваный гость поднял голову в ответ на мой вопрос и протянул руку, держа странный предмет, напоминающий непонятный пахучий флакон с блестящей иголкой. Я ужаснулся. Любое подобие греха вызывало во мне одно лишь отвращение, а уж сам грех... Даже в наихудших этапах жизни злобные демонические тени не овладевали моей душой, я презирал проклятых и одержимых. Странник словно услышал эти мысли и испарился в мгновение ока. Изумление прошло быстро, стоило продолжить блуждать в порыве раздуманий. Несколько дней спустя подозрительная фигура появилась вновь. В этот раз я лишь гордо отвернулся, но прогонять его не стал, наблюдая за его последующими движениями. Было ли страшно? Нет, просто любопытно. На третий приход я соизволил с ним заговорить: " Что тебе нужно, тёмная тень,чуждая моей жизни? Зачем предлагаешь провалиться в низменную пропасть? " Мужчина повернулся, опустил свой капюшон, и я увидел испещрённое шрамами лицо, впалые тёмно-синие глаза, чья сила заключалась в невероятно глубоких широких зрачках и странную метку, религиозным символом восседавшую на его щеке. Животный испуг мурашками пробежался по моей холодной коже, но я стойко выдержал его грозный взгляд, гордо ожидая ответа. Тот широко улыбнулся, обнажая свои желтоватые острые зубы, напоминающие оскал монстра: " Не ты ли ищешь прекрасный храм, песнопение монахов которого сводит тебя с ума и направляет в мир фантазий и чудес, как казалось всем низким душам? Знаешь ли ты, что храм этот грешен и уродлив внутри? Что песни их не прекрасны, а жалки, не взывающие к величию божественного, а взывающие к прощению и смерти? " Мне словно дали пощёчину. Неужели... Неужели его слова— гадкая правда?! " Ты лжёшь! " — я был вне себя от ярости. Он даже не знал, какую нёс чепуху и бред, словно изнемогал от лихорадки и сумасбродил! Но лишь рука моя замахнулась на наглое лицо оборванца, как даже силуэт его испарился, не оставив и следа. Очнувшись от очередного видения, эти мысли стали разрывать моё сердце на части. А может, он один из тех монахов? Мой собственный чёрт из недр души, где мне ещё не довелось побывать? Или нечто предупреждало меня об опасности? Загадка, которая не имела ответа, но захватившая все мысли в саду своей жизни. Уходя в сон, я уходил в себя, в прекрасный сад — здесь белая аллея с красными розами, пахнущими влюблённостью, там — холодные быстротечные речушки, не останавливающие своего движения хотя бы на миг, вот здесь смеющиеся деревья, покачивающие листьями в такт новой мелодии ветра... Но всё это блекло перед храмом, даже дремучий лес с певчими птицами, даже отвесные скалы, с болью вонзившиеся в землю, даже глухой размытый туман, поглащающий тебя с ног до головы. Мне нужен был ангел и его молитвы. Только он, или же просто смерть. Чем больше это мучало меня, тем больше мерк и бледнел мой призрачный мирок. Ветер становился прохладнее, но тише, деревья не качались, розы теряли запах и одни лишь реки ускорили поток и даже заплескались резче обычного, приглашая поиграть с их камушками и капельками. Когда последняя роза потухла и начала увядать вместе с остальными, я увидел того самого человека. Он спустил капюшон и оскалился, обводя языком клыки и расширив глаза, кои уже не имели цветов и белков, просто чёрные пятна на уродливом лице. Я подошёл к нему медленным шагом. Моё тело ослабло, ноги шатались, руки дрожали. Чёрт протянул мне тот флакон с пахучим средством. Странно... Он пах лучше, чем любые цветы в моём саду или лесу. Я пролил струйку на рукав и нюхнул. Открыв глаза, я разглядел тот самый храм! Тот же высокий купол, те же печальные монахи, те же голоса певцов. Но сейчас я был не снизу, а сверху — я парил над некогда высоким местом и смеялся над его жалостью и позором. Подлетев ко входу, я проник в обитель спустя столько ужасающих лет... Иконы, знакомые мне, украшали все стены, серебряные подсвечники стояли возле всех скамеек, восковые свечи горели ярким пламенем, но веяло сыростью и злом. Но я был пьян тем неясным новым воздухом, вдыхая полные лёгкие и поднимая руки. Но вскоре крылья растворились, отправив меня обратно в прошлый мир. Флакон всё ещё был на земле. Розы увяли полностью, уронив каждый лепесток, речушки потемнели и забурлили, свирепый ветер бил мне в лицо, а деревья пугающе шелестели, обломав часть ветвей. Но я лишь поднял флакон и выпил его до дна, упав на землю и провалившись в волшебную пропасть. Летая по стенам Божьего места, восторженное восхищение искрило в моём сердце, я чувствовал — вот он, смысл моей грязной жизни! Я не обращал внимания на прищуривших тёмные глазки монахов в чёрных одеяниях, на давно потухшие свечи, на холодок, пробежавший украдкой среди толпы... Наступила полночь. Вышел главный певец, чей голос я слышал каждую ночь. Но певец был бескрыл, без блестящих глаз, он плакал, сгорбившись и искусав губы в кровь. Начав песню, урод упал на колени, вознесся руки к небу. Я был напуган. Толпа монах склонилась перед ним, запев мелодию вместе. Тьма сгущалась, но я отчётливо увидел — нигде не было Божьей иконы. Кровавые создания были идолами жителей храма, чёрные крылья имела статуя святого на помосте, лица людей покрылись склизкой чёрной жидкостью, обнародывая глубокие шрамы и застилая безумные глаза. На ватных ногах я побежал к выходу, осознавая, куда попал — о, дурак! Тебе ведь говорили! — но я не мог найти выход! Кто-то схватил меня за руку и спросил:" Куда ты? Ведь это то место, где тебе было хорошо, твоя мечта, твоя душа, мой милый! " Чёрт, приходивший ко мне в сад, насмехался надо мной и тянул обратно. Ни плач, ни крик, ни мольбы не действовали на него, и служитель дьявола затащил меня обратно. Дыхнуло зловонным отчаянием. Я упал на пол, ослабев и потеряв всякие силы. "Теперь ты с нами навеки, мой милый. "