Телефоны молчат о чём-то

Этому солнцу не вечно гореть, Как бы ни пытались мы уберечь его свет.

      У Сережи с собой часы, вытащенные из заброшенного супермаркета. Сигнализация там, конечно, не работала, а свидетелей не было — как и хоть одного человека в радиусе нескольких (десятков? сотен?) километров.       Он отчаянно щурится, поднеся циферблат к глазам так близко, что становится больно смотреть, но так и не может разглядеть цифр. Правда, в этом нет большой необходимости — он и без того знает, что там должно быть не больше пяти вечера.       А даже если бы и было, свет в мире не должен гаснуть вот так, по щелчку.       Хочется выть. От страха буквально хочется умереть.       Вместо этого Сережа поднимается на слабые, не успевшие отдохнуть ноги и плетется вперед так быстро, как получается, выставив руки перед собой. Несколько раз он запинается о кочки или камни, потом едва не падает в овраг — в последний момент резко садится на корточки и впивается пальцами в противно-теплую землю.       Теплая. Такая только днем и бывает — так куда вдруг подевался свет?!       Сережа переносит вес на колени и пытается нащупать, где начинается овраг. Понять, овраг ли это вообще, или он, как это водится в темноте, надумывает себе всё? Может, надо сделать шаг вперед?       Он тянется рукой прямо перед собой, но понимает, что земли там уже нет.       Где-то вдалеке беспокойно кричат птицы.       А прямо за спиной раздается животное рычание.       Сережа застывает, немея от ужаса; земля теперь кажется такой холодной, будто он сунул руки в ведерко со льдом.       Зверь наверняка голоден.

* * *

      «Я бы не общался с тобой, даже будь мы последними людьми на земле!»       Сережа вспоминает эти слова, брошенные сгоряча, каждый день — и то смеется, то плачет, то равнодушно смотрит в небо, прокручивая их в голове. Надо ж было так идеально попасть в точку.       На самом деле, они вряд ли последние — но после того, что произошло несколько месяцев назад, по всему миру отключилось всё электричество, пропала связь, как будто планета за несколько жалких минут отмотала свою историю на столетия назад.       Впрочем, пейзажи не слишком изменились. Уж точно не в России. Подумаешь, пара лишних заброшек, верно?..       — Знаешь, я еще на первых двух неделях сбился со счета. Сначала, наверное, это успокаивало — ну, считать дни и верить, что потом буду рассказывать кому-то, когда что произошло. Мне кажется, я до сих пор верю, что однажды вернусь в башню, и мы вместе с советом директоров посмеемся над всем этим кошмаром.       Всё это Сережа приучил себя проговаривать вслух, чтобы не сойти с ума от ужаса. Как это иронично — оказаться в мире, где даже сильнейшее психическое расстройство можно назвать благословением. Так он хотя бы не один.       С тех пор, как они поругались, прошло лишь на несколько дней больше, чем со дня Апокалипсиса — так Сережа называет день, когда возвращался в Петербург на машине, потом увидел вспышку, отрубился на какое-то время, а, придя в себя, обнаружил то, что стало новым миром.       Ни электричества, ни приборов, ни связи.       Ни одного человека.       И посеревшее небо, на котором с тех пор так ни разу и не появлялось солнце. Сережа долго думал, что могло случиться, и был почти уверен, что это как-то связано со светилом. Может быть, кто-то проводил опыты с солнечной энергией, которые закончились неудачно. А может быть, природа наконец-то решилась покарать человечество за грехи.       — Интересно, а ещё возможно увидеть радугу? Дожди были всё какие-то темные, с ними и в обычное время нельзя было… Жаль, что я мало бывал в детском доме. Никогда не считал его, ну, родным, но всё равно ведь — детство, воспитательницы… Помнишь Татьяну Михайловну? Она же меня еще мелким любила. Не как мама, но хоть как-то…       Птица никуда не пропал, Сережа отчетливо ощущает его присутствие внутри. Но то ли из принципа отмалчивается — и да, если у кого-то и есть настолько железные принципы, чтобы поддерживать бойкот буквально после конца света, то это Птица, — то ли по какой-то причине не может показаться.       Но каждый раз, когда Сережа опускает руки и хочет сдаться, каждый раз, когда он обессилено падает на колени, запрокидывая голову и думая, не остаться ли на этом самом месте навсегда, его легонько поднимают наверх, придают немного сил. Поддерживают, не давая снова упасть.       Сережа чувствует — и улыбается, несмотря на то, что мир вокруг него разрушен.       — Я знаю, что ты рядом, что слышишь, помогаешь. Спасибо за это. Я, наверное, никогда этого не говорил, а теперь повторяю постоянно… Но правда, спасибо, что ты у меня есть.       Птица молчал, будто ждал правильного момента, чтобы вернуться.

* * *

      — Прыгай!!!       Всё ещё не отойдя от оцепенения, Сережа даже не осознает то, что услышал, поэтому Птица на секунду перехватывает контроль над телом и бросает его вперед. Сереже настолько страшно, что он не то что слово сказать — даже крикнуть не может.       Это оказывается не овраг, а самый настоящий обрыв, потому что Сережа летит куда-то вниз на три быстрых удара сердца дольше, чем рассчитывал. Приземление выходит болезненным, Сережа всё-таки вскрикивает, но остановиться ему не позволяют.       — Беги, беги, давай!       Быстро бежать не получается — это каменное ущелье, и каждое неловкое движение может закончиться сломанной ногой, а значит непременной гибелью. Сережа почти привык к миру после Апокалипсиса и мог бы в нем выживать еще какое-то время, но он совсем не был готов ко дню Темноты.       Да, он успел дать название — жаль, на оригинальность не хватило времени.       Он поскальзывается и всё-таки падает, больно ударяясь локтем, шипит и скулит, но Птица продолжает мысленно подпинывать его.       — Давай, Сереж, миленький, надо бежать!..       Сквозь шум крови в ушах и голос Птицы Сережа наконец различает позади себя шаги и всё тот же рык. Он ускоряется, отчаянно желая лечь и зарыдать от ужаса. Он бы это и сделал, если бы не осознание, что ему не подарят легкой смерти.       Сережа многое готов пережить — наверное, готов и умереть. Но только не позволить сожрать себя заживо.       Поэтому он упорно переставляет ноги, отчаянно надеясь, что сможет оторваться, сможет сегодня спастись.       — Аккуратнее, там впереди деревья, — говорит Птица, который неизвестно, как видит что-то в абсолютной тьме. Сережа ведь ничего не видит. — Выстави руки вперед, иначе точно лоб расшибешь.       Судя по тому, что он стал говорить чуть спокойнее, от зверя они всё-таки оторвались. Сережа послушно выставляет ладони перед собой, немного замедляет шаг и лишь теперь понимает, как у него горят легкие и как пересохло в горле. Болят пылающие от усталости ноги, болит ушибленный и наверняка рассеченный до крови локоть, болит плечо, на которое заброшен тяжелый рюкзак.       Он и правда едва не врезается в дерево, но прежде — до смерти пугается его, натыкаясь в кромешной тьме на что-то твердое и, как в первую секунду кажется, мягкое. Но это лишь мох на коре.       Сережа скользит дрожащими пальцами от дерева к дереву, идти становится только сложнее, под ногами то ветки, то пни. Он зашел в лес, хотя до этого старался держаться дороги. Зачем только?       — Здесь меня точно раздерут, — сбивчивым шепотом тараторит он, пытаясь хоть немного отдышаться, но сердце никак не отходит от пережитого ужаса. — Зачем мы пришли в лес, Птиц? Это месть такая?       Птица молчит, прежде чем проговорить тепло и виновато:       — Да ты что? Я же тебя… никогда в обиду не дам, не оставлю. Что бы ты ни сказал, — добавляет якобы равнодушно, но Сережа слышит явственный оттенок печали.       — Я это просто… сгоряча сказал, Птич. — Сережа чувствует, что начинает плакать — слёзы горячие-горячие, и их так много, что можно было бы, наверное, собрать в кружку. — Я же тебя люблю.       — Так, а ну-ка! Не раскисать! Давай шагай, тут до опушки недалеко, и опять на дорогу выйдешь.       Сережа тихо смеется сквозь слёзы, но послушно идет. Теперь, слыша в голове родной голос, становится намного легче. Хоть и, глобально, им всё ещё было бы легче остаться здесь и умереть от обезвоживания. А лучше — достать нож из рюкзака и покончить со всем этим.       — Думаешь, тот зверь нас не нагонит? — как бы между делом уточняет Сережа, машинально оборачиваясь. Толку-то, всё равно ни зги не видно.       Птица долго молчит. А потом отвечает тихо:       — Это был не зверь.       …Через час они и правда выбираются на дорогу. Сережа понемногу привыкает к полной темноте — в конце-то концов, слепые люди как-то перемещаются, как-то живут; можно представить, что он просто ослеп. Не исключено, что произошло именно это, иначе почему Птица продолжает всё видеть?       Идут долго, потихоньку переговариваясь обо всем. Вспоминают башню Вместе, вспоминают Марго, которую теперь, должно быть, никогда уже не увидят. Вспоминают Олега — неизвестно, жив ли он. Живы ли другие знакомые, хоть кто-нибудь. Повезет ли с ними встретиться.       Сережа всё это время старался не думать о прежней жизни, но оказалось, что это не так уж больно. Мир кажется настолько нереальным, что и все лишения теряют свой смысл.       О чем тут жалеть, когда единственная забота — сохранить свою жизнь еще хоть на один день?       Сережа не может засечь, но прикидывает, что идут они всю ночь. Такими темпами доберутся до Москвы через неделю-другую.       А утром небо тихонько светлеет.