в объятиях ночных дворов

В таких местах всегда было приятно, не смотря на то, были ли там люди или нет, в такие места приходили как раз таки больше не из за прямого их назначения, а из за диалогов или же монологов, тут всегда всё переживалось по другому, не то чтобы тут всегда было весело, нет нет, тут просто как будто бы было легко и радоваться и плакать, и жаловаться на тяжести жизни, и делиться своими радостями. В таких местах просто это всё делать умели как будто бы правильно, если так вообще про переживания можно сказать . Если ты приходил, вспоминал или же просто что-то сподвигало тебя на тоску или печаль, то тебя не пытались развеселить, просто люди тут умели грустить "грамотно", кто-то поплачет вместе с тобой и поделиться своим печальным опытом, а молчаливый дядя бармен за стойкой, грустно вздохнув в ответ на твои печали нальёт именно то, что поможет пережить это так, как нужно и так, как переживать это будет приятно и тепло. Здесь всегда могли укрыть под своим тёплым крылом, это место таило много интересных историй, которые только в самый лучший для них момент мог кто-то рассказать. Говорили, что тут когда-то, когда это ещё было чьим-то домом, застрелился какой-то никому по сути и неизвестный, да и к тому же совсем не интересный поэт; что когда-то тут был пожар и взорвалось невероятное количество бутылок с чем-то крепким, которые теперь бармен бережно хранит под своей стойкой оправдывая это тем, что ещё одну такую утрату этого места он уже не переживёт, и если пожар и будет, то теперь он обязательно канет в лету вместе с этим местом, иногда казалось, что он был с ним одним целым. Хотя сам бармен никогда не пил, как минимум никто не видел. он говорил, что если он с каждым своим милым посетителем пил бы по простой просьбе, пусть даже по пол стакана мало алкогольного хмельного напитка, то уже давно бы спился. Ещё он оправдывал это тем, что если бы он тоже постоянно пил за компанию, то не запомнил бы ни одного посетителя, ничего в целом, из того, что когда либо тут происходило или было сказано, а он помнил очень много, просто говорил он очень редко. Но на самом деле, скорее всего, он не пил либо потому что правила этого места запрещали, к тому же он был единственный работником, либо потому что это просто не проффесионально. в этом месте был постоянный посетитель, когда бы ты сюда не пришёл чуть позже полуночи, он всегда был тут, они с барменом были очень близкими друг другу людьми. Бармен говорил, что никогда не даст ему снова спиться, и что алкогольная зависимость его друга была под контролем и что она никогда бы не повторилась. Когда его друг был трезвым, это был один из самых тихих и безэмоциональных людей, которых только можно встретить, но когда он немного выпивал, он становился просто кладезью ,хоть и абсолютно бредовых, но никогда не бессмысленных и на удивление невероятно интересных тем для разговоров, историй и всего, что только можно придумать. он становился намного веселее, как и почти каждый уважающий себя и хоть чуточку культурный пьяница, разговорчивей и невероятно настойчивее, нежели раньше, он становился другим человеком. Бармен говорил, что ему после некоторых самостоятельных алкогольных похождений своего друга не то что бы не хотелось, а было до ужаса страшно видеть его друга в сильном алкогольном опьянении. Как-то раз ,будучи полупьяным, его друг рассказывал, что они когда-то, когда были ещё студентами, что было не так уж и давно, жили вместе с барменом и его младшим братом, и после некоторых травматических событий ,он не нашёл иного способа хоть на время отдалиться от своих проблем, как начать пить, он говорил, что ему до сих пор стыдно за очень многие его действия, совершённые в том состоянии, и начинал плакать, на что бармен с печально добрыми глазами утешал его и говорил, что все уже давно его простили, и что в этом не было его вины, и что главное, что он осознаёт свои проблемы и что такого больше не повториться, не находя каких либо иных слов. Его друг не помнил, что он говорил и делал в таком состоянии и иногда рассказывал эту и многие другие истории заново в другой день, но добрый дядя бармен, всё простит, утешит, даст проплакаться и иногда хромая выходя из за своей стойки и не находя каких либо слов обнимет своего друга. Он никогда не говорил ему, что она это уже рассказывал, потому что не хотел обидеть его, иначе его другу становилось невероятно стыдно, он принимал многое близко к сердцу, и пусть и не говорил ничего в ответ, понимая, что его извинения сейчас не имеют веса, он замолкал но по одному его взгляду было понятно всё, что творилось в его затуманенной голове. Как бы иронично в данной ситуации не было, но друг его был косоглазым, он был с рождения слепой на один глаз, это выглядело очень странно, что один его зрячий глаз был словно темнее угля и постоянно беспорядочно бегал, пытаясь найти точку опоры, но даже находя её продолжал ужасно дрожать ,а второй был светло светло серый, незрячий и навечно замерший в правом верхнем углу его глазницы. бармен сам по себе был странным парнем, он очень редко говорил, но когда было нужно, его глаза говорили сами за себя, когда он был рад и взволнован, печален или зол, всё можно было увидеть в глазах. он был очень раздражителен, в противоположность своему другу, которого вывести из себя казалось, что было просто невозможно; Он был толерантен ко всем, хотя иногда казалось, что всё это ему уже невероятно сильно надоело и что он просто молчал об этом, хотя он и был невероятно добр. Глаза же у него были такие светлые, что сначала могло показаться, что он и вовсе слепой, единственное, что его и выдавало, так это постоянно широкие зрачки. Взгляд почти всегда был добрый, но такой уставший. Это прекрасно подтверждали серо-фиолетовые мешки под его глазами, на форфорово-белой и словно кукольной коже они выглядели особенно заметно и темно, хотя когда он смущался, или злился он краснел ярче кровавой луны в Вальпургиеву ночь. У него были светлые как снег и одновременно золотые кудри, струящиеся чуть выше плеч. он был ,по сравнению со своим другом, достаточно низким, где-то метр и семьдесят сантиметров, пока друг его был как будто бы даже выше двух метров и очень худой, скорее даже дрищавый, бармен же был немного щекастый, хоть и совсем не полный, а через всю правую щёку у него был огромный шрам. Было ощущение, что что бы с ним не случалось, шло ему на пользу, когда сгорел его бар, он, хоть и очень сильно отчаялся и уже планировал всё закрыть, но всё же собрался, сделал ремонт, купил новых материалов и это только пошло на пользу качества этого заведения ; А когда, судя по рассказам его друга, его щёку рассекли розочкой от бутылки, у него остался шрам на пол лица, который даже был ему к лицу. Он всегда хромал на одну ногу и иногда, как он говорил "из удобства", носил длинные до пола юбки, говорил, что так намного просторнее и теплее, а ещё он постоянно курил, как правило тонкие и длинные ментоловые сигареты, он говорил, что если курение табака и имеет в себе что-то хорошее, то это лучшие сигареты, которые только можно найти, но сразу после классической трубки или самокруток. Ему было не больше тридцати, он был итальянцем, как и его друг, у него был младший, семнадцатилетний брат, который иногда его заменял, когда тот болел, и его, звали Пол. хочется верить, что он и до сих пор работает в этом подвальном, упрятанном в объятиях жилых домов и зелёных скверов баре. Он внешне в целом был практически полной противоположностью своего друга, которого кстати звали Чарли: Пока Чарли был высоким и темноглазым, бармен был среднего роста и с светлыми как старая луна глазами, пока у его друга были чёрные и прямые волосы, у него всё было снова наоборот, но даже не смотря ни на какие контрасты, они очень ценили друг друга. Пол же в их взаимоотношениях выглядел как уставшая от своих котят, но всё равно очень любящая и заботливая мама кошка, которая готова и в лоб поцеловать, пытаясь утешить, и волосы подержать если что, и схватить за холку и отнести домой, если котёнку стало совсем плохо.