Седой мальчик и цыган

      Прошлое настигло Тики Микка внезапно. Оно возникло перед его глазами из ярких вспышек, сложилось сначала цветными пятнами, похожими на стеклышки из витражных окон, а затем приобрело четкость. Тики осматривался в одну из своих прошлых жизней с вдумчивым интересом, пытаясь разгадать, кто из мелькающих возле него теней, был когда-то Удовольствием ноя. Любопытно, видели ли другие подобные картинки, украдкой сотканные из дыма и теней? А если видели, то как много жизней раскидывалось перед ними на ладони? Одна? Две? А может быть, целые сонмы? Мелькали ли в чужих туманных образах цветисто наряженные люди с звенящими браслетами на щиколотках и расплавленное золото в коварных глазах?       Сначала Тики преследовали переливы звонких голосов, похожих на бойкую капель или горный ручеек, следом злорадной панихидой перекликались барабаны и печально, но красиво плакала деревянная дудочка. Тики отчетливо видел ее в длинных смуглых пальцах и то, как ловко те перебирали отверстия на резном инструменте. Именно этот человек некогда был ноем, да…       В следующие разы деталей становится больше, краски ярче и как-то живее. Уже трещал костер, пофыркивая с шуток окружающих его хмельных людей, реял над их головами кровавым знаменем, словно требуя и себе глоточек сладкой медовухи, пахнувшей корицей и другими специями. В кочевом народе, за которым неустанно наблюдал Тики, стоя строго позади, была какая-то своя привлекательная магия. Древняя и свободная, клубящаяся густыми лентами над их чернявыми головами. В очередной из своих визитов Тики выловил среди смоляных кудрей белоснежную макушку. Мальчик, прижимавшийся к его прошлому воплощению совершенно бесстыдно, был странно знаком.       Тики всматривался в него пристальнее, даже подошел ближе положенного, чтобы вглядеться в белое пятно среди темных оттенков, а затем что-то тревожно всколыхнулось в его сердце, словно пробуждаясь ото сна.       Да… Это тот самый мальчик, который из принципа забирал у него — Удовольствия — трубку с табаком и называл цыганом.       Тики помнил ту, предыдущую жизнь смутно, напротив удивительно четких событий семитысячелетней давности, когда в мире неистово бушевал мрак. Она была похожа на серое пятно, смазанное нетвердой рукой, как детский рисунок на бумаге, а от того такой заветной и зыбкой, что Тики хранил трепетные воспоминания в тайне, как винный хрусталь. Чтобы никто из родственников ноев даже кончиком пальца не смел прикасаться к нему. Воспоминания о прошлой реинкарнации жили своей не менее интересной и увлекательной жизнью где-то параллельно, уверенно шагая нога в ногу с Тики Микком. А иногда даже умудрялась лихо перегонять его самого, с озорным весельем оглядываясь назад.       Тики помнил сноп гранатовых искр, которые, угасая при выходе к небу, кружились в воздухе причудливыми светлячками. Оседали памятным пеплом на ладонь и щеки; помнил пьянящий вкус меда и душистого хмеля на губах; помнил костер — широкий и могучий, как ствол древнего дерева. Пламя, переливающееся сотнями оттенков красного и рыжего, служило ему кроной, а потрескивающие бревна корнями уходили в века. Он помнил шальной гул предвкушения, который прилил кровью к вискам, помнил короткую жалящую боль от старательных мальчишек-искр. Помнил съедающую душу тоскливую нежность и запах, навсегда оставшийся в легких и со временем идентифицированный как «любимый».       У него — прошлого ноя — уже был ровный ряд стигматов на лбу, в глазах таяло золото, а в зрачках клубились игривые тени. Седой мальчик сидел у него под боком и цедил из кружки травяной горький чай, зарывался пальчиками в копну его неряшливых кудрей. В редких перерывах между счастливым смехом и странными разговорами о крыжовнике, он нахально сцеловывал с его губ терпкую сладость. Кажется, тот забытый Тики любил его.       Воспоминание Тики нравилось: оно даровало удивительное спокойствие и забытое щемящее чувство, которое он пока не мог описать. Не мог до конца прочувствовать своей нынешней личностью. Тики ощущал, как его светлая сущность недоуменно бухтела не хуже сварливой старухи, а темная — мурчала от удовольствия, пушистым котом терлась о ноги и тянулась к мальчику из видений. Тики ехидно заметил, что кто-то влюбился по уши, окончательно и бесповоротно. Но вместо уязвленного глухого рычания или вполне ожидаемого тоскливого поскуливания услышал голос обернувшегося цыгана. Свой собственный голос.       — А ты? — без привычного цинизма, но с хитринками в знойном полурычащем шепоте на родном португальском.       — Милый малыш, — зачем-то добавил сам Тики, причем таким тоном, каким вгоняли последний гвоздь в крышку гроба.       «Влюблен», — осознал он мгновением позже.       Тики проснулся растерянным, усердно копался в своей сакральной памяти почти готовый начать писать мемуары от руки, а затем вспомнил мальчика с седыми волосами. Воображение само по себе точными мазками дорисовали продолговатый шрам от проклятия, глаза, присыпанные пеплом, золотой треугольник сережки в ухе и чистую силу, заключенную в левой руке. Тики понимал — цыган… Нет, — он сам — был прав.       Кто-то влюбился по уши. На этот раз в мальчика-экзорциста. В коронованного клоуна, Аллена Уолкера. В своего врага, имя которого рано или поздно появится в его списке. Но…       Это не помешало Тики найти лучшую медовуху во всей Англии, а затем с самодовольной ухмылочкой заявиться на постоялый двор, в котором остановились экзорцисты после очередного затяжного задания.       — Выпьем, малыш? — спросил он, подначивающе потрясывая круглобокой бутылкой в воздухе, и, когда Аллен медленно убрал свою чистую силу и настороженно отошел в сторону, посчитал это маленькой победой. Может быть, в конце вечера ему даже подарят поцелуй.