kissues

— Абаккио, ты заболел или тебя подменили инопланетяне? — фыркнул Миста, когда Леоне зашёл на кухню. — Что-то изменилось, но я не могу понять, что. Всё дело было в помаде. Вернее, в её отсутствии. Ещё вчера она лежала в кармане Леоне вместе с наушниками и плеером, а сегодня утром она неожиданно закончилась. Стёртый до основания стержень округлился, словно тот, кто пользовался помадой, нажимал на неё слишком сильно, и накраситься ей было невозможно. Леоне чувствовал себя так, словно ему пришлось выйти голым. — Серьёзно, Абаккио, где твоя помада? — спросил Фуго. — Может, на него напал вражеский стенд, — нахально вмешался Наранча. — И его подменили, а настоящий Абаккио лежит сейчас связанный где-нибудь в шкафу, сжимая в зубах свою помаду. — Точно! — воскликнул Миста. — Абаккио, покажи свой стенд, если ты действительно Абаккио. — Покажу, но не при Джорно Джованне, — кисло ответил Леоне, садясь за стол. — Узнаю старину Абаккио, — обрадовался Миста. — Парни, это несомненно он! Да и какой смысл врагу притворяться Абаккио, если можно выбрать кого-нибудь более сексуального, правда, Джорно? Один Буччеллати ничего не сказал — кажется, кофе в его чашке интересовал его куда больше, чем Леоне. На фоне белого фарфора его тонкие пальцы казались совсем смуглыми, словно их поцеловало солнце в знак своей покорности. Капля кофе соскользнула с края чашки и прикорнула на его пальцах. Леоне немедленно захотелось их облизать — просто встать, подползти к нему на коленях и втянуть их в рот. Отвратительно. Мисту бы наверняка вырвало, если бы Леоне и вправду так сделал, а Фуго навсегда перестал бы с ним разговаривать. А Буччеллати… ну, сам Буччеллати, скорее всего, отстегнул бы ему голову за такое. Однажды он и вправду отстегнул Леоне голову — когда Леоне при нём осушил почти две бутылки вина. Не напивайся, у нас завтра важная миссия, сказал Буччеллати, а когда Леоне, просто из чувства противоречия, демонстративно налил себе ещё, отстегнул ему голову, пожелал спокойной ночи и ушёл. (Наверное, уже тогда Леоне стоило что-то заподозрить. Заподозрить, что под очаровательной внешностью Бруно скрывается хладнокровный маньяк, способный расчленять людей своими молниями и оставлять их так на целую ночь. Уже через пару часов Леоне впал в забытье, напоминающее не то кошмар, не то обморок. Впрочем, под утро Буччеллати вернулся, пощадив остатки его гордости — вернул голову Леоне на место, извинился, улыбнувшись почти застенчиво — наверное, стоило тебе просто рот застегнуть, сказал он, — и Леоне почувствовал, что влюбился в него). Но, может быть, на этот раз, Буччеллати унёс бы голову Леоне с собой, в свою комнату, и целовал его там, пока тело Леоне так и валялось бы под кухонным столом. И, может быть, когда они устали бы целоваться, Буччеллати захотел бы трахнуть его в рот. Леоне бы даже не смог сопротивляться — вернее, просто не захотел, а потом уверял бы себя, что не мог отказать своему капо. (Так или иначе, остаться без головы — ужасное ощущение. В какой-то степени Леоне сейчас даже сочувствовал Марио Цуккеро). Тем временем Буччеллати почувствовал на себе его взгляд, поднял глаза и загадочно улыбнулся. Это он, неожиданно понял Леоне. Это Буччеллати тайком прокрался в его комнату вчера ночью и воспользовался его помадой. Конечно, отношения между ними были бы почти невозможны, а значит, всё это время Буччеллати скрывал свои чувства так же, как и Леоне. Он представлял, как Леоне целует его, касаясь помадой своих губ; может быть, даже любовался тем, как её следы тают на его коже. Сам Леоне давно знал, куда хотел бы поцеловать его — в тонкий очерк ключицы, в горло, всё время скрытое под высоким воротником, а также попробовать губами маленькое кружевное сердечко на его груди и услышать, как Буччеллати задышит ещё жарче. (На воображаемой географической карте самых поцелуйных мест на теле Бруно Буччеллати значилось ещё несколько пунктов). Затем Буччеллати потянет его за волосы и поднимет вверх, к губам, и они поцелуются, а потом… — Абаккио, сдвинь ноги, — заныл Миста. — Заколебал их раздвигать шире ушей! Леоне бросил на него убийственный взгляд. Что он мог поделать, если у него ноги раздвигались при одной мысли о Бруно Буччеллати? В единственном холодильнике, который был в доме, хранилось молоко, наверняка ожидавшее своего часа ещё с палеолита, и три вида сухих завтраков разной степени остаточности. В кухонном шкафу нашлась пачка кофе, соль и агитационная брошюра «Лесбиянки Италии против Христианско-демократической партии». Буччеллати уступил Триш свою порцию молока, да ещё и променял доставшихся ему разноцветных сахарных динозавров (вполне себе ровесников молока) на унылые кукурузные хлопья, и теперь ковырял ложкой почти сухую массу, похожую на… на что она была похожа, Леоне старался не задумываться. Леоне было больно смотреть на его молчаливые страдания и ещё больнее — осознавать, что он ничем не может ему помочь: в его собственной тарелке грустно намокали точно такие же хлопья. — Всем приятного аппетита, — пробормотал он, отодвигая от себя почти нетронутую тарелку. В запасе у него было минут десять или даже меньше: Фуго, Миста и Наранча поглощали любую еду со скоростью экскаваторов. Вот и сейчас, поднимаясь по лестнице, Леоне слышал, как стучат их ложки. Воспользовавшись его уходом, Джорно Джованна сразу же открыл рот, чтобы поделиться со всеми своим очередным никому не нужным мнением, и Леоне поморщился, заходя в свою спальню. Этой ночью Леоне долго не мог заснуть — лежал и таращился в потолок, ровно расчерченный полосами лунного света, струившимися сквозь тёмно-зелёные жалюзи. Луна пахла весной и молоком, купала кровать Леоне в прохладе, как бы он ни ворочался с боку на бок. Когда они получили от босса задание спрятаться где-нибудь, охраняя его дочь, Леоне почти обрадовался. Дом выглядел маленьким и потерянным в виноградниках, и Леоне даже позволил себе размечтаться о том, что в нём не хватит комнат им всем — например, окажется всего на одну спальню меньше, чем нужно, и тогда Буччеллати скажет что-нибудь типа: «Раз так, Абаккио, то ты будешь спать со мной». (Правда, это означало, что ему придётся уступить комнату Джорно Джованне. Хорошо, пусть Джорно Джованна к тому времени покинет Пассионе — не умрёт, конечно; Леоне не желал ему смерти, — а, например, вернётся в школу или куда там положено ходить навязчивым пятнадцатилеткам). А если бы Леоне начал возражать, то Буччеллати расстегнул бы его молниями на части, забросил бы их в кровать и… Жалкий извращенец, поспешно сказал себе Леоне. Хватит воображать себе расчленёнку. Ты не интересуешь Буччеллати даже в полностью укомплектованном виде, с чего ты взял, что он захочет трахнуть тебя, когда ты будешь выглядеть как наггетсы? Итак, они оказались бы вдвоём в одной кровати, и, конечно, не могли бы заснуть, прислушиваясь к любым звукам и остро боясь пошевельнуться, и… Тут Леоне надоело представлять, как именно это должно было бы закончиться сексом, и он снова попытался заснуть. За окном назойливо стрекотали цикады, наверняка страдающие такой же бессонницей, как и Леоне, но, не считая этого, стояла почти зловещая тишина. Леоне вообразил, как враги, посланные захватить дочь босса, тайно прокрадываются в дом и нападают на них, и он спасает Триш… нет, спасает именно Буччеллати — может быть, даже ценой своей жизни. Леоне будет умирать у него на руках, достаточно медленно, чтобы шёпотом признаться ему в том, что он всегда чувствовал к нему, ну… что-то большее, чем просто уважение. Все остальные стояли бы вокруг него, потрясённые его храбростью, а Буччеллати поцеловал бы его в лоб… нет, в губы, чтобы Леоне унёс с собой его поцелуй. Тут за стеной громко захрапел Миста, и, как ни странно, это успокоило Леоне. Буччеллати бы не допустил, чтобы на них напали враги посреди ночи. Всё будет в порядке. Они вернут боссу дочь и всё будет как раньше. Он не умрёт — во всяком случае, не здесь, не сегодня. С этими мыслями Леоне и заснул, потеревшись щекой о подушку (и немножко жалея, что это не грудь Буччеллати). Если бы он только знал, что сам Буччеллати тайком зайдёт в его комнату, полюбуется на него (Леоне пообещал себе, что с этого дня будет спать голым) и украдёт его помаду… Что ещё, интересно, Буччеллати осмелился сделать, глядя на него и зная, что Леоне обычно спит, как убитый?.. Moody Blues с тихим гудением возник на пороге его комнаты, и солнечный свет, коснувшись его, заискрился бледно-голубым. — Шесть часов назад, — произнёс Леоне. Во рту у него пересохло и он прислонился к двери, не уверенный, что устоит на ногах, когда своими глазами увидит, как… Увидит, как Moody Blues медленно принимает облик Наранчи. Онемев от удивления, Леоне следил за тем, как Наранча приоткрыл дверь, огляделся, на цыпочках зашёл в комнату и запустил руки в карманы брошенного на стул плаща. Зажав в кулаке помаду Леоне, он направился в ванную на втором этаже, и Леоне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним, гадая, зачем Наранче понадобилась его помада. На потолке ванной, как и полчаса назад, сидела ночная бабочка и сонно таращилась на Леоне глазастыми бархатистыми крыльями, как на старого знакомого. Неужели ты снова пришёл чистить зубы, странный мужик? Включив в ванной свет, Наранча открыл помаду и коснулся ей зеркала. Помада в руке Moody Blues оставляла на стекле угловатые линии, сложившиеся в лестницу (Леоне насчитал тринадцать ступенек) и кривобокую дверь с ручкой. Увлёкшись, Наранча, высунув язык, дорисовал два окна, крышу, кособокие стены, трубу с дымом и цветочек под дверью — помада в его руке стремительно укорачивалась, и с каждым новым архитектурным изыском Леоне чувствовал, как в нём умирают последние проблески доброты и веры в человечество. — Матный гномик, приходи, — громко зашептал Наранча, когда на зеркале больше не осталось свободного места. — Матный гномик, приходи, под подушкой поперди. Приходи, приходи, под подушкой по… Не иначе как в ответ ему в зеркале что-то показалось и Наранча — вернее, Moody Blues — оглушительно завизжал (Леоне даже не знал, что он так умеет) и ударил зеркало кулаком. Странно, что никого в доме не разбудил его вопль. Наранча перекрестил зеркало, перекрестился сам, призвал Aerosmith, но, к счастью, не додумался разбомбить всю ванную. Что бы там ни появилось в отражении, оно, кажется, исчезло почти сразу. Леоне не стал досматривать, как Наранча отмывал зеркало и возвращал помаду в его комнату. Он отозвал Moody Blues и вышел из ванной. Ему повезло: на нижней ступеньке лестницы, спиной к нему, сидел не кто иной, как Наранча и вертел в руках какие-то ключи. Леоне огляделся, убедившись, что рядом никого нет, схватил Наранчу за шиворот и поднял его в воздух. — Какого хрена ты, маленький засранец, — ласково спросил Леоне, — вытворял с моей помадой? Думал, я не узнаю, с моим-то стендом? — Наранча задёргал ногами, пытаясь пнуть его, вырваться и убежать, но Леоне крепко держал его. — Думал, после такого я тебя не прибью? — Тебе Буччеллати не позволит меня прибить, — захныкал Наранча, болтаясь в воздухе, как сосиска. — Позволит, ещё как позволит, — отрезал Леоне, но в груди у него похолодело. Буччеллати не брал его помаду! Он никогда не мечтал поцеловать его. Он никогда не стоял над его постелью, любуясь спящим Леоне и воображая, какие ужасные, грязные вещи он может с ним сделать, пока Леоне мирно сопит в подушку. — Абаккио, отпусти, больно же! Буччеллати посылает меня за вещами для Триш и продуктами, хочешь, я тебе другую помаду куплю?.. Отпусти, ну! — То-то же, — хмыкнул Леоне. Он поставил Наранчу на пол, крепко перехватив его за ухо, чтобы избавить Наранчу от искушения удрать куда подальше, где Леоне бы не смог его достать — возможно, даже к Буччеллати под крылышко. — Я тебе напишу на бумажке, где её можно купить и как она называется, чтобы ты не перепутал. Попробуешь вернуться сюда с какой-нибудь розовой, как этот поросёнок Джорно, помадой — я тебя её заставлю сожрать, понял? Исключительно в воспитательных целях Леоне подкрепил свои слова убедительным подзатыльником. Наранча потёр голову, но благоразумно промолчал. — Нафига тебе вообще было призывать матного гномика? — уже спокойнее спросил Леоне. Наранча насупился: — Ой, не строй из себя папашу! Как будто сам не знаешь, что все крутые парни матерятся, некоторые ещё и по-английски. Фуго меня учить отказался, а я… мафиози я или нет? — Буччеллати не матерится, — заметил Леоне. — Аргумент, — нехотя вздохнул Наранча. — Но гномик — это всё равно прикольно. Леоне не удержался и спросил: — Что там хоть в зеркале показалось? Реально гномик, что ли? — Нее, мужик какой-то, — расстроенно протянул Наранча. — Похожий на Майкла Джексона. Я так и не понял, откуда он взялся. — Осторожнее надо быть, — заметил Леоне. — Вдруг у него стенд. И да, ещё кое-что, Наранча. Чему молодёжь вообще учится… короче, неправильно ты призывал матного гномика. Глаза Наранчи заблестели: — А как надо? — Вернёшься — покажу, — пообещал ему Леоне. — Вместе вызовем этого твоего гномика. Только рисовать будем не помадой! Если в зеркале опять покажется какой-нибудь извращенец, я его мигом отучу глазеть на пацанов в ванных. Так что постарайся вернуться живым. И с едой! Наранча кивнул и моментально куда-то смылся. Леоне пошёл на кухню, собираясь залезть в холодильник ещё раз — вдруг за время его отсутствия там материализовалось ещё что-нибудь съедобное. Но до холодильника он не добрался, потому что на кухне всё ещё сидел Буччеллати, делая вид, что ест свои хлопья. Выглядел он так, словно его мучительно и изощрённо пытают — и всё же, заметив Леоне, Буччеллати улыбнулся ему. Совершенно растерявшись, Леоне сгрёб со стола шесть пустых тарелок и поставил их в раковину. — Абаккио, что ты делаешь? — спросил Буччеллати. — Мою посуду, а что? — в тон ему ответил Леоне. — Хорошо бы босс прислал нам сюда повара и посудомойку, правда? Бросай эти хлопья, Буччеллати, они не станут лучше от того, что ты мешаешь их ложкой. — Родители говорили, что всегда нужно доедать всё, что в тарелке, — слабо запротестовал Буччеллати. — Потому что не всем детям, в отличие от меня, хватает еды. Сердце Леоне дрогнуло. Он перемыл все ложки, сердито грохоча ими об раковину, прежде чем ответить: — Уверен, неаполитанские дети, испытывающие подобные проблемы, всегда могут обратиться к святому Бруно Буччеллати. Буччеллати улыбнулся и поднялся из-за стола. — Давай помогу тебе с посудой. Вытирая тарелки невесть откуда взявшимся полотенцем, Буччеллати оказался мучительно близко к нему. В его длинных ресницах запутались искорки солнца, а их руки то и дело задевали друг друга. Леоне украдкой поглядывал на него и чувствовал себя так, словно проглотил целую стаю бабочек. Он домыл последнюю тарелку до блеска, выключил воду и сразу пожалел об этом. Может, так его не было бы слышно, и в крайнем случае он смог бы убедить Буччеллати, что у него начались слуховые галлюцинации. — Буччеллати, — сказал он очень осторожно, — если… я хотел сказать, когда всё это закончится, давай пойдём в ресторан. Вдвоём. Я имею в виду, не в Libeccio, а в какой-нибудь другой. В хороший ресторан. И никаких больше кукурузных хлопьев, конечно. Бруно задумчиво вытер тарелку. Потом ещё раз и ещё, невзирая на её недовольный чистый скрип. — Абаккио, ты что, приглашаешь меня на свидание? — спросил он. Вид у него был такой суровый, словно он держал не тарелку, а печень врага, и решал, стоит ли запихнуть её обратно или дать мерзавцу помереть. Леоне покосился на кран, прикидывая, сможет ли он спрятаться за ним и тихо умереть от стыда. — Ну, — пробормотал он, — да. В общем, да. Можно и так сказать. Только не отстёгивай мне сейчас ничего, хорошо? Если… Он не успел договорить, потому что Буччеллати наклонился к нему и поцеловал. Вернее, не совсем поцеловал, а прилип к нему как спагетти ко дну кастрюли, потому что Леоне от удивления не сразу вспомнил, как открыть рот. Бруно облизнул его губы и отстранился. Жарко раскрасневшийся, с лукаво блестящими глазами — такой, каким его всегда воображал его Леоне, только ещё лучше. Ещё красивее. И совершенно настоящий. Леоне растерялся уже во второй раз за день, а когда он терялся, то начинал вести себя как идиот. Вот и сейчас вместо того чтобы сказать что-нибудь уместно-романтичное, Леоне выпалил: — Почему не поцеловал меня раньше? — Как я мог поцеловать тебя, если ты вечно ходишь с этой своей помадой? — воинственно спросил Бруно и заправил прядь волос за ухо. Леоне неожиданно захотелось укусить его за мочку, такую беззащитно-розовую на солнце. — Все бы сразу заметили, что мы целовались. — Ты мог поцеловать меня ночью, — подумав, предложил Леоне. — Или когда я в душе. Голый. На твоём месте я бы расстегнул дверь и… — В следующий раз я тебе лучше рот застегну, — неожиданно смутившись, пробормотал Бруно. — Да, пожалуйста, — промурлыкал Леоне. — Застегну, но не сейчас, — строго сказал Бруно и потянул Леоне к себе, просунув пальцы под шнуровку его плаща. — Сейчас мы найдём твоему рту лучшее применение. Леоне поцеловал его — на этот раз совсем по-настоящему, долго и сладко, как и собирался уже несколько месяцев. А потом поцеловал ещё и ещё, строго следуя намеченной в своём воображении карте самых поцелуйных мест на теле Бруно Буччеллати. — Никаких следов, — застонав, шёпотом попросил Бруно, но Леоне не удержался и оставил ему пару засосов — впрочем, исключительно там, где их не увидел бы никто. Кроме них двоих, конечно же.