Я любил тебя всегда

— Когда ты вернешься в следующий раз, как это будет? Голос Манджиро не дрожит, как у глубоко взволнованного человека. Наоборот, в нем сквозит одно лишь холодное безразличие. Вот так просто и легко у него это получается: только что они лежали в одной постели, горячо шепча друг другу признания, целовались, оставляли метки, следы от укусов и ногтей, а теперь Манджиро стоит у окна и с привычным ему равнодушием смотрит на город, распростертый у подножия этой высотки. Словно он вовсе не впечатлен порывами Такемичи. Словно Манджиро нет никакого дела до нежности и жажды. (Такемичи знает, что это совсем не так.) — О чем ты говоришь? Я никуда не собираюсь, — он не уверен, что правильно понимает посыл. Манджиро догадался о том, что он перемещается во времени и пространстве? А если нет, но заподозрил его в чем-то другом? В измене? Стоит быть осторожнее, да вот только... — Правда, что ли? Такемучи, думаешь, я дурак и ничего не замечаю? Думаешь, я ничего не вижу дальше собственного носа? ...вот только Манджиро раздражается, повышает голос, напрягается, вытягиваясь струной, и сжимает кулаки до белизны костяшек. Такемичи сглатывает и с трудом держит себя в руках. Ему страшно. Все равно страшно, несмотря на то, что от рук [не этого] Манджиро страдал [не этот] он. Липкий холодный пот стекает по спине. Во рту пересыхает, ком застревает в горле. Манджиро непредсказуем и ужасен в гневе. — Майки, — тихо зовет Такемичи, делая шаг навстречу; ему неловко, потому что на нем из одежды одни трусы, а Манджиро и вовсе стоит голый, панорамное окно отражает их тела, подсвеченные LED-лентой, протянутой под потолком, и делает их обоих какими-то эфемерными, — Майки, я никуда не денусь, я останусь здесь, с тобой, как и всегда. Манджиро вскидывает на него полный холодный ярости взгляд, дергает уголком губ и презрительно морщится. — Останешься, как же. Твои пустые глаза, когда ты не здесь, снятся мне в кошмарах, — Манджиро передергивает плечами и снова поворачивается к окну. Такемичи вздыхает, подходит вплотную и обнимает со Манджиро спины, целует под ухом и кладет голову на плечо, всматриваясь в знакомо-незнакомые очертания города. Каждый раз когда он возвращается из своего путешествия, что-то меняется. Явно или неуловимо. И даже если поначалу кажется, что все остается прежним, он все равно никогда не узнает мир, в котором оказывается. Неизменно во всех пространствах и подпространствах лишь одно: Такемичи любит Манджиро. Прыжки происходят спонтанно. Он не планирует заранее, когда исчезнет. Такемичи может задуматься за завтраком, а очнуться в прошлом или будущем, словно его собственные мысли создают для него коридор, даже не коридор, а черную дыру, которая засасывает его против воли или желания. Его тело остается здесь, в относительном настоящем. Функционирует, даже, можно сказать, живет, но теряет нечто важное. Нечто, что все-таки смог заметить Манджиро, ведь они с ним не просто друзья или любовники. Такемичи встретился с ним впервые, когда оказался в прошлом. Манджиро было всего года три. Они столкнулись случайно: Такемичи спас ребенка, заигравшегося у дороги и чуть было не попавшего под машину, заглянул в его глаза, когда спрашивал, все ли в порядке, и понял, что пропал, что глаза эти черные-черные, как глухая беззвездная ночь, будут преследовать его в каждом из времен, которое он посетит. Такемичи видел Манджиро глубоким стариком, видел в рамках на стенах их общие фотографии. Такемичи видел Манджиро в дни, когда он беспросветно пил, и в дни, когда был бесконечно счастлив. Такемичи видел Манджиро подростком, видел зрелым и видел мертвым. Эта развилка времен ему не понравилась больше всего. Такемичи видел Манджиро до того, как они встретились в настоящем, а видел и такого, с которым они никогда не встретятся, потому что в этой развилке Такемичи погиб до их знакомства в клубе. Такемичи видел Манджиро женатым, видел разбитым, видел измученными и уставшим. Видел спокойным в какой-то совсем иллюзорной развилке, где беды не случилось, где все близкие Манджиро выжили, а он не поддался тьме. Такемичи любил Манджиро. Всех Манджиро, которых когда-либо встречал за время своих путешествий. Но прямо сейчас он любит главу преступной группировки. И любит так сильно, что прошел этот сложный, тернистый путь становления с ним бок о бок. И хотя в силу обстоятельств иногда его не было, Такемичи старался оставаться поблизости, поддерживал и помогал, если у Манджиро намечались проблемы, ведь он помнил то ответвление, где Манджиро пил без конца и творил ужасные вещи. Поцелуи с привкусом алкоголя, грубые жестокие касания, удары. Манджиро помешался на Такемичи. Той версии Такемичи, что существовала с ним в одном ответвлении. Он следил за ним, сталкерил, угрожал. А потом делал вид, что ничего не было. Он приглашал его на свидания в любопытные места, а сам ни на что, кроме самого Такемичи, внимания не обращал. В итоге закончилось тем, что Манджиро запер его в подвале. Бил, обещал, что убьет себя, если Такемичи уйдет, пытал, морил голодом, а потом вдруг делался самым нежным и заботливым человеком на свете. Так происходило время от времени, пока действовал алкоголь. Манджиро пил очень много, но слишком тяжело пьянел. Он почти всегда оставался трезвым, и чем трезвее был после очередной попойки, тем больше жестокости в нем появлялось. Именно трезвым Манджиро убил всех друзей и знакомых Такемичи. А потом, наконец опьянев, качал его на руках, как младенца, успокаивал истерику и шептал ласковые вещи, обещая, что теперь они будут вместе всегда-всегда, что никто им больше не помешает, что все наконец будет в порядке. От смерти на почве ревности к очередному «столбу» Такемичи избавил себя сам, сделав анонимный звонок в службу спасения, потому что Манджиро в гневе неконтролируем и опасен. И все же Такемичи любит его и таким. Любым. Всегда. Но больше всего хочет, чтобы он был счастлив, поэтому старается изо всех сил. Для этого — своего — Манджиро. — Майки, тебе не о чем волноваться. Я никуда не исчезну и не пропаду. Никуда от тебя не денусь. Я всегда буду рядом. Нас соединяет красная нить судьбы, а значит, где бы я ни оказался, я всегда найду путь к тебе. Манджиро хмыкает, тихо вздыхает и опускает плечи, гладит Такемичи по ладони и по запястью, а после сжимает крепко, переплетая пальцы, и ловит взгляд в отражении на стекле. — Обещаешь? — теперь Манджиро больше не кажется ни злым, ни отстраненным. А его взгляд больше не пропитан холодом космоса — Такемичи видел так много Манджиро, что научился различать все оттенки его темных, бездонных глаз. — Конечно. Я люблю тебя, — вовсе не дежурная фраза, а своеобразная клятва, произнесенная не напрямую, потому что Такемичи так и не научился находить нужные слова, но все-таки клятва. В верности, в серьезности и искренности намерений. В непоколебимой уверенности в счастливый исход их собственной жизни в «здесь и сейчас». «Я любил тебя всегда. Только тебя». — Я тебе верю. Но... когда бы ты ни ушел, возвращайся скорее, хорошо? — Манджиро просит непривычно тихо, будто он вовсе не глава преступной группировки, а меленький ребенок, потерявшийся и напуганный. Ребенок, которого обещали бросить посреди огромного торгового центра, если он прямо сейчас не перестанет капризничать и хандрить. — Обещаю. Такемичи обнимает Манджиро крепче и улыбается тепло и безмятежно. Все хорошо.