Верные слова, верные действия

— Знаешь, что я тебе скажу? — Ваймс раскинул руки, опираясь о бортики ванны, и опустился глубже в воду, — даже в ванне, даже в гробу места больше, чем в твоей койке! — Лично меня всё устраивает, — промурлыкал Ветинари. Вода чуть плескалась вокруг его худого торса, пока он усаживался поудобнее и закидывал длинные ноги так, чтобы щиколотки легли на бедра сидящего напротив Ваймса. — Ну конечно, ты-то привык спать как упырь. На этот раз обошлось без пены, и Ваймс получил в свое распоряжение всю картину целиком: от зачесанных назад уже влажных от пара волос до длинных худощавых ног. По всей фигуре Ветинари разливалась расслабленная вялость. Как будто даже черты лица смягчались. Он рассматривал Ваймса из-под полуприкрытых век, уже не скрывая того, что с вящим удовольствием скользит взглядом по рукам, плечам и груди Ваймса, то и дело позволяя себе опустить глаза ниже. Комнату медленно заволакивало паром, поверхность зеркала запотевала до сплошной матовости, а Ваймс вяло думал, — как же всё это вообще умудрилось случиться? Несколько дней назад это казалось немыслимым — снедаемый усталостью и муками совести за дело, которое раскрыли слишком поздно, Ваймс не находил никаких сил на то, чтобы быть Сэмом, и уж тем более не считал, что Ветинари должен столкнуться с худшей стороной командора в дурном расположении духа. Оправданно и совершенно справедливо злиться на Ветинари он сможет потом, когда тот снова выкинет что-то из своих фирменных патрицианских трюков. Сейчас же Ветинари попросту не заслужил общество такого Ваймса, вымотанного, иссушенного усталостью. Причем усталость эта была не только и не столько физической. Ваймсу было не привыкать к гуду перетруженных мышц и к пульсации в висках — неизбежному последствию нескольких дней усердной работы — равно как и к тому, что указательный и средний палец мелко судорожно подрагивали после многих часов писанины. Больше всего выбивало из колеи то, что и душевные силы его иссякли, и сейчас Ваймс просто шваркался на любого, кто проходил мимо, как цепной пес, костлявый и озлобленный, давно осипший от лая. Таким он не смел показаться дома, таким он не имел права быть при стражниках. Однако Ветинари стоило спросить лишь: «Может быть на этот раз ты всё-таки присоединишься ко мне?..», и вот уже горячая вода приняла Ваймса в свои объятия. На сей раз вода пахла хвоей и, закрыв глаза, Ваймс при очень сильном желании смог бы вообразить себя под сенью сосны после яростного ливня в жаркий летний день, когда от преющих сырых иголок под ногами поднимаются волны смолистого запаха. Однако на воображение у Ваймса не оставалось сил и он наслаждался тем, что имелось в его распоряжении и без дополнительных фантазий. А посмотреть было на что — патриций Ветинари в минуту отдыха. Обнаженный, расслабленный, самую толику кокетливо поводящий плечами, когда замечал на себе взгляд Ваймса. Редкое зрелище! Такого было не найти даже на вульгарных открытках, которые печатали и распространяли в Тенях, Ваймсу ли не знать. С усмешкой вспоминая, как Стража накрыла склад нелицензированных торговцев «еротическими матерьялами» и сколько вычурных творений (совершенно неестественных и физически невозможных, конечно же) там было обнаружено, Ваймс рассеянно поглаживал кончиками пальцев щиколотки Хэвлока, находя нечто невыразимо успокаивающее в повторяющихся движениях. Особого желания говорить не возникало. Всегда оставался риск, что неосторожно брошенное слово уведет их в разговор о работе. А это было последним, что хотел обсуждать Ваймс, и, пресекая возможные рабочие темы, он, не открывая толком глаз, спросил первое, что пришло в голову: — Как там мопс поживает? — Господин председатель в добром здравии, — благодушно кивнул Ветинари, и комната снова погрузилась в умиротворенное молчание. По совести, Ваймс как никогда был близок к исключительно платоническому блаженству: в этом убежище ослабевала, таяла переходящая в манию необходимость «держать лицо». Наконец-то Сэм мог позволить себе попросту положить голову на борт ванны и лежать, полуприкрыв глаза, наслаждаясь ощущением, что хотя бы здесь он имел право не быть всесильным. Надо было признать, что выдохнуть ему удавалось только здесь, за тремя замками, зайдя во дворец через потайной ход — и в обществе человека, так же страдающего от недуга необходимости постоянно держать себя в руках. В такие моменты Ваймс не думал о пресловутой субординации. Всё было просто и понятно. Не нужно было изображать, что ему неведомы слабости, можно было признать, что он устал, что он больше не может, что ему нужен перерыв. А еще можно было ощутить легкую, ненавязчивую и мягкую ласку от человека, перед которым не страшно показаться слабым. Хотя бы потому что Ветинари отвечал ему тем же. Сначала он чуть поглаживал бедра Ваймса ступнями, а затем попросту с плеском поднял ногу из воды и, нарочито плавно вытянув ступню, положил её на плечо Ваймса, на мгновение замешкавшись, будто хотел сначала и вовсе поднести ее к самому лицу и провести большим пальцем по контуру челюсти. Это была уже самая настоящая провокация. И Ваймсу это понравилось. Через марево вялости забрезжил шалый азарт, распаляющийся с каждой секундой. Ну, раз он хочет так…. Ваймс ему покажет! По совести, Ваймс и сам не уловил, в какой же момент эта идея стала для него привлекательной и даже желанной. Однажды это просто случилось, как случилось сейчас, — и он уже сжал в своих ладонях узкую ступню Ветинари, то бережно массируя подъем стопы, то поднимаясь к щиколотке, то возвращаясь к основанию пальцев и чуть надавливая на суставы. Он ожидал от Ветинари изумления, возможно чуточку театрально преувеличенного, однако тот отнюдь не вцепился судорожно в борта ванны, а лишь мягко вздохнул и соскользнул чуть ниже в воду, чтобы Ваймсу было удобнее. Тот отозвался довольной усмешкой, осторожно разминая пальцы, а затем возвращаясь к подъему, чувствуя, как перекатываются под нежной кожей сухожилия, и оглаживая слегка выступающие вены. Вдоволь размяв одну ступню, Ваймс принялся за вторую. Неторопливые движения умиротворяли его вечно бушующий разум, не хуже, чем душный и жаркий, пахнущий хвоей воздух вызывал во всем теле томление. Собственно возбуждения Ваймс пока не ощущал, всё заслоняла отчаянная, иссушающая жажда ласки и удовольствие от прикосновений, а тихие вздохи Ветинари, — его, черт подери, Хэвлока! — заменяли любые красноречивые комплименты. Лишь на мгновение Ваймс замешкался, — когда вторая нога Ветинари, скользнула по бедру и слегка огладила промежность, а сам Ветинари откинулся на борт ванны с лукавым блеском в глазах, довольный своей маленькой, кокетливой и столь приятной местью. С неприкрытым наслаждением он снова легко надавил пальцами на основание члена Ваймса — а затем легко провел ступней до головки и вскользь коснулся уздечки, особо упиваясь тем, что Ваймс уже основательно завелся. Мысль о том, что Ваймсу, чтобы возбудиться, оказалось достаточно всего-навсего размять ему ноги, приятно льстила и вызывала тянущий трепет в груди. Просто удивительно, насколько проще было проявлять признательность без слов — через прикосновения украдкой, взгляды, секс… Однако вот так ласкать член ступней, как выяснилось, было задачей не из легких. Вскоре стопу начало сводить, что Ваймс не мог не заметить. Он посмотрел на Ветинари, чуть улыбаясь. — Иди сюда, — позвал он негромко. Вода чуть плеснула, заколебалась, и Ветинари осторожно опустился на грудь Ваймса, прижимаясь к нему худой спиной, сразу же закидывая руки назад, чтобы обхватить затылок Ваймса пальцами и осторожно заставить наклониться ниже. Хмыкнув, Ваймс провел ладонью по груди Ветинари к низу живота, обхватил пальцами основание его уже возбужденного члена и чуть сжал. С легким вздохом Ветинари запрокинул голову, удобнее устраивая затылок на плече Ваймса и прогибаясь в спине, чтобы тому не приходилось так тянуться, и медленно выдохнул, когда и вторая рука, пальцы которой, только что выписывали круги внизу живота, опустилась ниже. Одной ладонью обхватив и чуть сжав яйца, Ваймс дрочил ему, ритмично и быстро почти до грубости, однако вода смягчала ощущения, и те движения, которые в противном случае были бы неприятно торопливыми, становились медленными и легкими, а нарочитая небрежность превращалась в теплую ласку. Кончить от такого представлялось маловероятным, но Ветинари и без этого было неплохо. Чуть изгибаясь в теплой воде, чтобы теснее прижаться к Ваймсу, он наслаждался дыханием Ваймса на своей шее не в меньшей степени, чем его же короткими смазанными поцелуями или твердой правой рукой на своем члене. Отдельную толику пикантности добавляло то, что эти незамысловатые действия несомненно возбуждали самого Ваймса — Ветинари чувствовал, что в спину ему упирается крепкий стояк, и улыбался самую малость самодовольно. Да и сдаваться на милость победителя тоже, как выяснилось, было упоительно приятно. Еще бы узнать, в чем они состязались. В упорном отрицании очевидного? В упрямстве и своевольности? Гордости и предубеждении? Не всё ли равно? Пусть только он продолжает! И Ваймс продолжал. Не без труда привыкнув к тому, что здесь он может быть Сэмом, а Сэм имеет право получать удовольствие, доставляя его, Ваймс порой показывал себя на удивление чутким и бережным — и Ветинари ценил это не меньше тех моментов, когда секс становился одновременно итогом конфликта и способом его решения. Однако вся эта аккуратность уже превращала удовольствие в сладкую муку, и Ветинари сильнее прогнулся в пояснице, чуть поднимая бедра из воды, чтобы ласки наконец из дразнящих стали в должной мере интенсивными. — Каков акробат, — усмехнулся Ваймс и чуть прикусил плечо Ветинари, от чего тот лишь тихо вздохнул, толкаясь навстречу ладони Ваймса, крепко сомкнувшейся вокруг его члена. Нужно было еще совсем немного, и… и Ветинари не понял, действительно ли он не удержался и соскользнул назад в теплую воду или же Ваймс уже после бережно потянул его назад, чтобы смыть белые разводы семени с живота. — Кажется, надо всё-таки переместиться в другую комнату, — отметил Ветинари, смотря на плавающие в воде белые хлопья. — Как скажешь. Акробат. *** За время, что Ваймс выбирался из ванной и, обтеревшись, возвращался в спальню, его собственное возбуждение успело несколько сникнуть, но несколько медленных поцелуев исправили дело, и Ветинари потянул его за собой на кровать, толкая так, чтобы Ваймс улегся на спину. — Мне нравится твое лицо в этот момент, — объяснил он — а в этом положении, как понимаешь, любоваться удобнее всего. Ваймс хотел бы покраснеть, но, кажется, за последние месяцы он утратил способность стыдиться и смущаться. Зато научился другим вещам — и Ветинари, не скрывая своего удовольствия, зажмурился, когда Ваймс, придерживая его за затылок, толкнулся языком меж приоткрытых губ. Ложась на бок и закидывая одну ногу на бедро Ваймса, Ветинари просто и беззастенчиво опустил ладонь ниже, и Ваймс блаженно выдохнул, закрывая глаза. Ему было и хорошо, и непривычно одновременно: и рука чуть уже, и значительно мягче, чем его собственная, и двигается совсем не так, как он предпочитал снимать напряжение в уединенном углу — но всё это было столь упоительно приятно, что Ваймс не сдерживал тихих вздохов удовольствия, даже не пытаясь перехватить инициативу. Это он сможет сделать и потом, когда Ветинари снова забудет о верховенстве закона. Ваймс слегка усмехнулся через пелену подступающего блаженства и потянулся к Ветинари за еще одним медленным поцелуем. Подумать только — насколько ужасной была идея позволить втянуть себя в эти отношения. Да, то была просто непозволительно плохая идея, и такой она являлась с самого начала, однако сейчас Ваймс отказывался думать об этом. Тянущее, сладкое удовольствие, лишая сил и воли, медленно поднималось от бедер, постепенно охватывая всё тело, пока Ваймс не замер. Крупная дрожь несколькими волнами прокатилась по телу, заставив вжать затылок в подушки, и он с шумным выдохом излился в ласкающую его руку. …но на самом деле без плохих идей Сэм Ваймс остался бы неотесанным бандитом из Теней, и потому он не собирался отрекаться от всего сделанного, включая одну вполне определенную Дурную Идею, что бесцеремонно обтирала сейчас испачканную руку о простынь и устраивалась поудобнее, чтобы наконец лечь спать. Пожалуй, Ваймс всё-таки останется здесь на ночь, в этой самой возмутительно узкой койке, где места даже меньше чем в гробу. Комнату медленно окутывала вымотанная дрема. Ветинари, казалось, уже практически спал, убаюканный и ванной, и последовавшими ласками, но как будто почувствовал на себе взгляд Ваймса и открыл глаза: — Настолько устал, что уже не можешь заснуть?.. — Я бодр и свеж как освежеванный гаргульей голубь, — пробормотал Ваймс, салютуя потолку. — А тебе надо перестать читать при тусклом свете, мерещится уже всякое. — И всё же, — чуть помедлив, Ветинари улегся под боком Ваймса, положив руку ему на грудь. — И всё же я поймал себя на мысли, что после всей суеты последних дней тебе не мешало бы сменить обстановку. Временно. Недели на три. Может, месяц. В зависимости от состояния дорог. — Еще одно поручение государственной важности? Куда еще надо смотаться старому псу, чтобы вселить в местных страх перед Анк-Морпорком? — Что ты, Сэм, помилуй, я говорю всего лишь о небольшом отпуске, в котором я планировал составить тебе компанию. — Ха, и как ты себе представляешь меня в отпуске? Пляж, песок, халат и сок в стакане? Я не умею. — Данная картина невероятно чарующа — особенно халат, особенно если его исключить — но я всё же имел в виду кое-что иное. — Четыре икса, серьезно? Не думал, что ты дойдешь до такого. — Убервальд, — елейно улыбнулся Ветинари. Ваймс вздрогнул и чуть не сел в постели (удержав себя только тем, что не хотел лишаться теплого, умиротворяющего объятия): от одного только слова у него заныли поясница и все места, которые так легко отморозить, бегая по снегам. — Нет! Нет и еще раз нет! Никакого Убервальда, никакого снега и никаких древних традиций! Это мое последнее слово. Нет. P.S. Через пару недель в направлении Убервальда отправилась карета с двумя пассажирами. Карета, настолько, совершенно, категорически, абсолютно непримечательная, что даже стражники у ворот не обратили на нее внимания.