Скованные цепью

Белерианд, по своей природе — земля разнообразная. Стоит чуть дальше сдвинуться с теплых и благополучных берегов материка, так ты, оказавшись в бескрайних гущах лесов, видевших когда-то самих валар, будешь обречен веки вечные плутать среди массивных стволов и ветвей, скрывавших землю даже от самых настойчивых лучей светил. Двинувшись дальше, вокруг тебя будут бескрайние равнины и степи, временами по засушливости не уступая ныне известным харадримским пустыням. Если очень повезет — то доведется даже увидеть великолепные горные вершины, разрубающие сам небосвод, а за ними, там, вдалеке — земли, о которых и не стоило бы даже говорить. Обитатели мира тоже не отличались единообразием. Даже столь знаменательное событие, как рождение ребенка, каждый справлял по-своему — тэлери кормили будущего отца ферментированной рыбой, дабы он почувствовал муки своей супруги, тёмные же эльфы — собирались все вместе, силою своих голосов и лечебных трав снимая у роженицы малейшие симптомы невыносимой боли. Люди встречали новорождённых со всей широтой своей души, и, как эльфы и гномы, в дальнейшем справляли пышные празднества, делясь искренней радостью от прибавления в семействе. Вот только в тех самых удаленных землях, куда никогда не пробивался свет из-за плотных смоговых туч невыносимых оттенков охры и жженой кости, дела обстояли иначе. С самого момента своего рождения ребенок считается в первую очередь полезной галочкой в документах, во вторую — ценным рабочим ресурсом в будущем, и лишь в третью — членом семьи. Это объединяло всех уродливых творений Моргота вне зависимости от класса — даже орк самого знатного происхождения был больше юридической необходимостью, нежели желанным добродушным созданием, смех которого мог бы скрасить дом, а успехи — честь семьи. А уж если ему не повезло родиться среди ржавых, то ситуация становилась совсем беспросветной. Имя Варбеума даже не переводится на Морбет — отец просто взял его с оплёванного потолка, как имена и более старших своих детей. И мир ребенок встретил не с радостными возгласами, а с перепалкой родителей. — Вот и какого ж ты хрена опять залетела? Теперь, пока он не пойдёт, мне опять придется брать твои смены! — А нечего было ко мне лезть! Мог бы и не совать свой… — Быстро заткнулись, пока я не вызвал старшого! Вдобавок к не обделенным заботой и любовью родителям, ржавому досталась и койка в комнатёнке на двенадцать рож. Прооравшись и прижавшись к матери, малыш получил вместо заслуженного, муками своего появления, обеда кусочек хлеба, завернутый в ткань. — Нету у меня молока, нету! Ой, ну хватит тебе ныть, даже Грорар не так изводился!

***

На счастье ребенка, младенческий возраст быстро закончился. На несчастье — если кто-то из промышленников окочурится, навеки погрузившись во Мрак — орчёнка бы быстро пристроили на работу. Тем не менее, каждый день, во имя Наитемнейшего, родители неустанно напоминали мальчику, что он не приносит в семью никаких денег. Но, ухитряясь сбежать от суровых взоров, Варбеум быстро смывался в самые дальние цеха. Орчёнку очень нравилось прятаться за недремлющими паровыми трубами в горячем тумане. Здесь, несмотря на температуры, он мог довольно долго находиться и строить конструкции из тяжеленных свинцовых ящиков, прячась за ними, как в крепости. Из лома и тряпок он собирал фигурки воинов и устраивал небольшие сражения, представляя себе, как выглядит мир за пределами завода. Но лишь этот промышленный комплекс был всем его миром. Выбравшись однажды из своего логова, ребенок ощутил сильную тяжесть в животе. Он очень давно не ел. Отыскав в штанине заначенную монетку, Варбеум похихикал и, проносясь между рабочих, тащивших стальные валы на сгорбленных спинах, попытался поскорее добраться до столовой, пока съедобный хлеб не разобрали. Ему повезло и, оказавшись в короткой очереди, подпрыгивавший от нетерпения орчёнок смог добыть буханку, которая, к ему большому удивлению, даже проминалась под толстенькими, зеленоватыми пальцами. Спрятав добычу за пазуху, мальчик попытался вернуться в своё убежище, но возле общежитий его остановили другие ребята. — Ха, вы поглядите-ка! Не работал ни дня, даже говорить толком не может, а уже хлеб от семьи прячет! — Грорар, у меня… Но брат уже схватил попытавшегося удрать Варбеума, яростно дергавшего ногами. — Да от тебя смердит ячменем! — забравшись мальчишке под рваную рубаху, подросток вытащил бережно спрятанную буханку и отдал напарнику. — Он мой! — Это с чего бы? Кто не работает, тот не ест! — Но я… — Мог бы уже уяснить, что если воруешь — то нужно делиться с ближними. От горечи лицо ребенка побагровело. Он очень боялся и Грорара, и остальных своих родственников. Вряд ли ему еще так повезет, и он сможет найти монету где-то под цехом. Голод уже сводил его с ума, и, еще мелкие, зубы заскрежетали. — ОТДАЙ! — Сложившись чуть ли не в двое, мальчик с силой врезался в грудь одного из братьев, и, ужасно перепугавшись, пока выпал шанс, попытался вырвать заветный кусок. Родственнички попробовали навалиться на него, но, по своему везению, Варбеум выдрал часть буханки и, вывернувшись, сбежал. Поднявшись и прокашлявшись, подросток повернулся к старшему: — Вот ведь... засранец малолетний! Оставил нам... в лучшем случае... кххх... половину… Грорар оценил кусок и посмотрел вдаль коридора, где скрылся младший. — Он смог пробить тебе дыхалку, так что он этот кусок заработал. Идём, пожрём, пока смена не началась. Такие стычки были нечастыми, но имели место быть. Мальчик успел к ним привыкнуть, и худшее, что с ним случалось — пара синяков и несколько отнятых вещей. Хуже было, когда отец вспоминал про горилку. Этих дней орчёнок боялся, как огня. На старших детей, потрёпанный многолетним монотонным трудом, старый орк уже не бросался. Несмотря на возраст, силы им было не занимать, могли и сдачи дать. А вот самого младшего такие привилегии не касались. В этот раз мальчик весь день провел на производстве, наблюдая за работой своего будущего бригадира и, пытаясь понять его невнятную речь, осваивал работу с эмалью. Почти восемнадцать часов он провел в духоте и жаре, и, как бы он ни хотел избежать возвращения в общежитие, сон давлел над ним куда серьезнее. Зайдя в пустое помещение, Варбеуму стало очень не по себе. Во всегда оживленной комнате было ужасно тихо, и никого не было видно. Лишь где-то в углу тихонько звенело перекатывающееся по полу стекло. Мальчик взволновался и, подозревая отца в очередном запое, попытался спрятаться под своей койкой. Балагур не выдавал себя, и орчёнок не слышал ничего, кроме громкого биения собственного сердца в ушах. Где-то за койками послышался грохот. Боясь, что его дыхание кто-то услышит, ребенок закрыл рот руками. Изумрудно-зеленые глаза постоянно поглядывали на дверь, надеясь, что кто-то зайдёт в комнату. Бежать было слишком рискованно, пьяница точно бы это заметил. Дверь всё еще не открывалась, но вместо этого шаткая тень приблизилась к кровати и выдернула ребенка за ноги. Варбеум попытался отбрыкнуться, крича во всё горло, но брызжущее слюной чудовище не менялось в лице. Орк схватил сына за челюсть и стал безумным взглядом осматривать до смерти перепуганное лицо. — Паршивый выродок!.. Блять, я знал, что не мой ты… Распиздяй ебаный, я всегда знал! Трясущаяся рука полезла куда-то под просаленную рубаху. Орчёнок оторопел от ужаса, не теряя времени и пытаясь вырваться. Но из ворота вместе с изуродованной кистью показался отливающий холодным блеском стальной прут. Чувствуя беду, ребенок завопил, как только мог, отчаянно толкаясь ногами. Но вломившиеся в дверь подростки прекратили этот кошмар, выволоча уже замахнувшегося своим орудием отца наружу. Старший брат сел к Варбеуму и вытер выбежавшую из глаза мальчика слезу рукавом. — Он не успел тебя задеть?! — Ннн… Нет… — Значит, обошлось. И лучше завязывай… с этим вот, водой из глаз ты его лишь больше разозлишь. — Хо… хоро… Грорар было поднялся, но ребенок схватил его за штанину. — По… Посто… — Да не ссысь, нас он тоже пиздил. Правда убивать не собирался... — Уб… Уби… — Забей, он уже всё пропил, вот и начинает бредить. Наконец, поняв, что братья дальше и без него справятся, старший опять присел к мальчику и потрепал густую макушку. — Хах, знаешь, как пелось — нищие молятся на… то, что их нищета гарантирована. Вот папаня молится на то, что гарантированно сможет нажраться. А мы-то с тобой не такие, да, дубина? — У… Угу… — Вот что я тебе скажу. Пока мы собираем крохи, чтобы не пропасть, хозяин завода, серебряный, сейчас уминает козью ногу. Набивает себе брюхо и не парится вообще. Если ты, или я, как знать, будем хорошо работать, то кто-то из нас когда-нибудь займет его место. И тогда мы, наконец, сможем наесться от пуза. И жить там, снаружи. — Снаружи?.. — Снаружи. А, ты ж никогда не выходил. Там… Там всё совсем не такое, как здесь. Но нужно будет много въебывать, да заодно вырасти. — Я… я вырасту! Я обязательно вырасту и… Варбеум опустил глаза в пол, опасаясь реакции брата. — И больше вам не нужно будет за меня заступаться… — Хах, тогда расти скорее, а то морока одна. Ладно, бывай, мне нужно возвращаться. Подросток ушел, оставив мальчика одного. Постепенно прийдя в себя, ребёнок встал на ноги и, бросив взгляд на дверь, повторил про себя: — Не нужно больше за меня заступаться…