кружимся в танце

      — Вы не можете заставлять меня.       — Робин, у нас критическая ситуация, и Вы сами это видите,— строгий женский голос не вселяет и капли страха; он оказывает противоположный эффект, все попытки надавить, подчиняя и вынуждая выполнить почти-что-приказ, оканчиваются неудачей, потому что Робин только сильнее взбудораживается, чувствуя, как волосы на затылке встают на дыбы.       Такого понятия, как «безвыходное положение», попросту не существует. Его абсолютно точно нет. Однако кому-то всё же понадобилось совместить два этих слова, чтобы оправдать собственную безнадёгу и нежелание придумать хоть что-то, чтобы выкарабкаться из ямы проблем. И верить в то, что из всего класса, состоящего из семнадцати человек, не найдётся одной девчонки, готовой принять активное участие в создании выпускной церемонии, Робин отказывается.       — Нет,— она ставит точку раздражённым голосом и злостным выражением лица. Между ней и миловидной женщиной средних лет, именующейся классным руководителем выпускающегося класса, расстояние в несколько шагов, что довольно оптимально, иначе Робин не побоялась бы взглянуть в глаза необдуманности и задеть её за живое с целью высвободить себя из всей этой вычурной суматохи.— Если Тони больше не с кем танцевать, вычеркните его из выступления. За то, что на сцене будет не три пары, а две, никто вам в лицо не плюнет.       За разговором тихо наблюдает Стив — его глаза хаотично мечутся в стороны, примечая огорчение на лице преподавателя и страшное раздражение в словах подруги. Робин рада, что он является обычным наблюдателем, неприметным слушателем, который в случае непредвиденного может встать на защиту её невиновности. Но если бы он осмелился вставить своё нарекающее слово, Робин не одобрила бы этот лишний шаг. Она самостоятельно может отстоять свою позицию, даже если ей придётся выйти из школы, потеряв всякое уважение или одобрение учителей.       — Трёхминутный танец,— мисс Флоренс гласит предупреждающе, будто запасы её терпения с минуты на минуту вовсе истощатся, не оставляя ей иного выбора, кроме как силком принудить девушку выступить на церемонии открытия выпускного вечера. Робин отчетливо видит в её глазах борющиеся сдержанность и свирепость.— Всего лишь три минуты, и ты свободна. От тебя большего не требуют.       Робин сжимает челюсти — так сильно, что слышит скрежет зубов и ощущает едва заметную боль в скулах, которая напрочь перекрывается собственным нежеланием поддаваться манипуляциям. Ей вполне хватает понимания того, что, чем ближе пророческий праздник, тем сильнее будет давление, оказываемое со всех сторон — от матери, уговаривающей надеть платье, от одноклассников, пытающихся согласовать план, чтобы незаметно пронести с собой алкоголь, и теперь от надоедливой мисс Флоренс, удивительно хорошо сдерживающей эмоции.       Слова крутятся на языке — язвительные, чёрствые, граничащие с непотребством, но возможность заговорить у Робин неожиданно отнимают. Она так и стоит, нахмуренная, приготовившаяся защищать свою позицию, когда переводит взгляд на незваного гостя в дверях:       — Мисс Флоренс, если Вы не сильно заняты, могу я поговорить с Вами?       Пришедшая девушка не переминается с ноги на ногу от того, что вмешалась в серьезный спор, как можно было ожидать — Нэнси с гордо поднятой головой выглядит, словно вестник почётных новостей, и её вопрос звучит больше как веление, а не просьба.       Она всегда преподносит себя с лучшей стороны, пытается оставаться уверенной в себе и своих силах, даже когда оказывается неправа. Робин заметила это, находясь с ней в одном классе и невольно наблюдая за её специфичным поведением во время уроков. Давая неправильные ответы — что случается довольно редко,— Нэнси не принимает вид поражённого, а кротко кивает, будто делая себе замечание, что в следующий раз ей стоит быть чуточку внимательнее.       Выжидающие глаза пригвозждены к преподавательнице, тяжело вздохнувшей от затянувшихся уговоров. Потерев переносицу, мисс Флоренс всё же переводит внимание на пришедшую ученицу, прилагая усилия, чтобы не показать ей то негодование, что вызвали в ней отказы Робин. Женщина вдруг замолкает, уже будучи готовой что-то сказать; в её серых глазах мелькает загадочное осенение, и долго гадать, в чём оно заключается, не пришлось:       — Нэнси может помочь Вам освоить азы. Это ведь не проблема, мисс Уилер?       Нет, нет, нет. Робин едва заметно мотает головой, мысленно молясь, чтобы одноклассница увидела её безмолвную просьбу и дала свой неизменный отказ.       — Разучить вальс?— Нэнси спрашивает для уточнения, умело делает вид, что не слышала чужих пререканий перед тем, как заглянуть в кабинет. Получив в ответ подтверждающий кивок, она вежливо улыбается, а её голос становится слегка выше. Ни один из жестов на первый взгляд не сулит ничего хорошего.— Конечно, проще простого.       Робин вымотано закатывает глаза. Простой эта глупость может быть только для тех, у кого есть хотя бы чувство такта, какой-либо музыкальный слух, а на тех, у кого даже такие основы отсутствуют, нет смысла рассчитывать. Незачем полагаться на Робин; ведь если она напортачит во время выступления, официально открывающее вечер, никто не даст ей забыть об этом. Да и она сама не перестанет терзать себя за ошибки.       Можно было бы задать компроментирующий вопрос о том, почему бы не поручить танец именно Нэнси, но в голове тут же всплывает воспоминание, что её уже назначили быть ответственной за украшение зала — такая же трудная работа, нужно запастись терпением, чтобы самостоятельно продумать планировку различных стендов, подходящих под тематику, проследить, чтобы композиции в целом не были вычурными и идеально вписывались в интерьер, дополняя друг друга.       Такая добропорядочная девушка, как Нэнси, наверняка сначала изрисовала десятки тетрадных листов, чертя пробные варианты декораций, чтобы в итоге соединить лучшие детали воедино и составить объективно идеальную обстановку. Как она будет воплощать задумку в реальность — иной вопрос, более сложный, но и с такими трудностями Нэнси справится, даже не стоит в этом сомневаться.       Как Робин пришла к этим выводам? Ей порой бывает стыдно признаваться самой себе, но она не настолько вовлечена в ход занятий в учебные дни, чтобы внимать каждому слову учителей; более интересно незаметно осматривать округу — выглядывать в окно, грезя о выходных, примечать неровности в почерке человека, стоящего у доски, прислушиваться к надоедающим скрипам стульев и щелчкам ручек. Интереснее всего было невзначай следить за любимицей учителей, думающей о чём-то, крутя карандаш в руке, быстро разбирающейся с алгебраическими упражнениями и самостоятельно зарабатывающей свою славу и почтение.       Нэнси заслуживает похвалы в первую очередь за то, что старательно прорабатывает школьную газету, отвечая за спортивные колонки; она совмещает и старания для отличной успеваемости, и работу, связанную с любительской журналистской деятельностью, а теперь ещё и подготовку к выпускному. Многие не любят её, считают выскочкой, пока преподаватели судорожно ищут подходящую ей замену для такого же впечатляющего умения быть вовлеченной в учёбу и служить на пользу учебного заведения.       Навряд ли найдётся тот, кто сможет встать на уровень Нэнси, с этим согласится даже мисс Флоренс, и Робин с удовольствием будет ей поддакивать — тогда хотя бы в чём-то их мнения сойдутся.       Снова бросая беглый взгляд на ожидающую в дверном проходе девушку — её завитые волосы не достают до плеч, выглаженная юбка закрывает колени, а острые носки чёрных туфель являются сигналом о её возможно несладком характере,— Робин поражено вздыхает. Если бы не Нэнси и её притягательное выражение лица, собранная поза, поставленный голос и светлые глаза, сливающиеся с цветом стен, девушка могла бы триумфально уйти домой, усложнив и так непростые проблемы.       Но сказать нет, когда на неё смотрят сразу несколько человек, среди которых странно влекущая и интересующая загадочностью одноклассница? Робин не пойдёт на такой риск — не желает казаться упёртой и произвести ложное плохое впечатление, пусть Нэнси и знает её поверхностно уже более трёх лет. Просто быть в чьих-то невинных глазах человеком, не достойным внимания, особенно когда эти самые глаза смиренно ожидают от Робин реакции — чистой воды предательство самой себя.       Девушка смиренно кивает, вызывая победоносную улыбку у двух присутствующих и внезапно слыша приглушённое «ах», передающее удивление Стива — он ещё не раз спросит, почему Робин сдалась уговорам, бросив попытки отстоять своё нежелание, и ей точно придётся на ходу придумывать действенные отговорки. Ведь не может же она сказать, что необычное влечение к Нэнси послужило веской причиной запросто согласиться на то, чем Робин даже у кого-то на мушке не стала бы заниматься.       Сон глубоким вечером этого дня не шёл от слова совсем — застопорился где-то между назойливыми мыслями, витающими в голове так же быстро, как облака в небе в ветреный день. Первым делом пришлось расправиться с надоедливыми терзаниями собственного «Я», которое твердило, что Робин ни в коем случае не должна была поддаваться слабостям в виде обычной девчонки с чёлкой, открывающей аккуратные брови; с другой стороны, душа ликовала, ведь совсем скоро уже будет нельзя выкроить возможность провести с Нэнси даже пару минут — их, скорее всего, разделят сотни километров, и даже такая рутина, как школьные будни, более не будет их сталкивать друг с другом.       Противоречия всё же одолевали одно за другим, но единственное из всех вызывало дрожь по телу — одноклассница, которая вскоре станет бывшей, будет обучать её неуклюжему вальсу, держа её ладонь и прижимая к себе за талию; при этом Нэнси не будет чувствовать ровным счётом ничего, кроме нужды быстрее вбить в чужую голову необходимые знания, пока Робин будет откровенно убиваться, стараясь утихомирить бешено бьющееся сердце. Это потому, что нахождение с девушками всегда её смущало, и дело совсем не в умнице Нэнси.       Назначенная на следующий день первая репетиция обозначалась тремя часами дня, как раз после обеда, когда зал для проведения разного рода торжеств был полностью пуст, и только открытые окна раздували прозрачные тюли в стороны, волоча их низы по ещё не окончательно высохшему после мытья полу. В помещении свежо, это придаёт некое успокоение, вселяет надежду, что теперь румянец из-за духоты во время «занятия» и тесноты между телами не будет сильно проглядываться на щеках. Иначе Робин провалится сквозь землю.       Её терпеливо ожидают — Нэнси, ссутулившись, сидит на краю невысокой сцены, свесив ноги и слегка покачивая ими; это добавляет её характеру ещё больше невинности, хотя она по обыкновению всегда преподносит себя с наилучшей стороны: держит осанку, кажется почти задиристой благодаря поднятому кверху подбородку и распрямленным плечам. Сейчас она встанет и снова покажет себя во всей красе, не теряя бдительности. Горделивости у Нэнси не отнимать, Хочется разломить её пополам, как крепкий орех, чтобы глянуть одним глазом, такая ли она серьёзная и строгая девушка на самом деле.       Робин неторопливо шагает между рядами сидений, которые в середине июня будут заполнены близкими людьми выпускников и внимательно наблюдать за тем, как заканчивается их самая первая из основных жизненных ступеней. Кто-то наверняка прольёт слёзы, кто-то — мужественно выдержит эмоциональную составляющую праздника, но все будут вовлечены в происходящее, и именно это тревожит больше всего. На Робин будет направлено внимание десятков людей, и хотя ей будет составлена компания на сцене, свет прожектора заставит не на шутку взволноваться.       — Как настроение?— вовремя заданный вопрос возвращает в реальность; Нэнси будто по отстранённому выражению лица прочла чужие мысли, решаясь в них вмешаться и рассеять обыденными словами. Девушка улыбается краем губ, смотря на приближающуюся к ней Робин, и разминает плечи поочередными круговыми движениями.       — Неудовлетворительное.       Лгать не входило в планы, поэтому, какой бы удручающей ни была правда, её нужно открыто говорить; это в дальнейшем будет оценено сполна, а может, и сыграет на руку. В любом случае приукрашивать реальность девушка не собирается; ситуацию в большей степени спасает сытный обед, который был не спеша съеден Робин за серым столиком кафетерия буквально меньше двадцати минут назад. Если бы она пришла на репетицию — туда, где желание быть так и не появилось,— проголодавшейся, день пошёл бы насмарку у всех, кто попался бы на пути — озлобленность из-за голода до добра никогда не доводит.       — Значит, сейчас поднимем его,— уверенности у Нэнси не отнимать, её энтузиазм и полная убеждённость в своих силах заставляют и Робин клюнуть на надежду, что первая попытка будет не настолько ужасной, как она успела себе представить перед сном прошедшей ночью. Возможно, это занятие обретёт дружескую обстановку и снимет напряжение, полученное после учебного дня, коих осталось действительно мало до окончания одиннадцатого класса.       — А получится ли?— голос, как ни странно, не выдаёт пока что идущее на спад волнение. Но руки сдаются тряске, и Робин прячет их в карманы штанов, поддаваясь желанию казаться эмоционально нетронутой сложившейся ситуацией.       — А я постараюсь.       Учить что-то, не связанное ни с одной гуманитарной или точной наукой, оказывается делом более сложным, чем изначально представлялось. Вместе с нуждой вместить в память последовательность движений и правильный угол постановки ног пришлось разузнать собственное тело и устроить ему настоящее испытание; первые шаги — положения рук,— не вызвали каких-либо проблем, от чего Робин и не старалась скрыть гордость за себя. Она самодовольно ухмылялась на протяжении нескольких минут, пока её наставница не прекратила движения и не щелкнула перед чужим лицом пальцами, вытягивая из радостных мыслей.       После того, как Нэнси медленно, смотря прямо в глаза, объяснила технику счёта для совершения основного шага, который должен сопровождаться ещё и рисованием квадрата в голове, Робин потеряла нить повествования. Её естество будто бы прекратило работу насовсем, потому как пробный вальс с воображаемым партнёром получился совсем никчёмным. Нэнси, чтобы не обидеть и так не наполненного желанием человека, стоя чуть поодаль и наблюдая, тяжело вздохнула. Она, скорее всего, подметила работу, которую девушкам вдвоём нужно совершенствовать до следующего месяца.       И всё-таки Робин примечает, что с Нэнси, ведущей в пока нелепом танце, небольшой прогресс имеет место. Одноклассница заслуживает искренней благодарности за невообразимое терпение и умение подстраиваться под человека и даже его мышление — если Робин что-то не понимала, она объясняла ей снова и снова, показывая наглядно, рисуя пальцами фигурки в воздухе, подбирала иные слова, которые могут сложиться в более приемлемое пояснение.       — Нэнс,— прилагая немалое количество усилий, чтобы игнорировать тепло чужой ладони в своей и аккуратную хватку на талии, Робин заглядывает в глаза напротив, издавая жалобный звук,— я абсолютно никудышна во всей этой танцевальной ерунде. Согласись, я же не какая-нибудь Мерлин Монро, на которую можно надеть платье и выпустить на сцену, дабы устроить шоу. И вообще, логически подумать, зачем вылезать из кожи вон ради пары часов развлечения, больше похожего на ужасное выступление актёров погорелого театра — все эти вальсы, песенные номера, чтения стихотворений. И года не пройдёт, как мы—       — Робин,— командующий голос вмиг присуждает замолчать. Следующие недели позволят узнать Нэнси со всех сторон, взглянуть на каждую идеальную и не очень черту её характера и испытать их все на себе. Следующие дни разрешат девушке привыкнуть к её коже на своей, к дыханию, касающемуся щеки, к одобряющим улыбкам, похвале и замечаниям. Робин настороженно смотрит в её глаза, отбросив порыв договорить начатые возмущения на самые тёмные задворки сознания.— Вдохни полной грудью. Прямо сейчас. Я серьёзно, давай.       — Это ещё зачем?       — Меньше вопросов. Делай вдох,— хочется быстро проговорить какую-нибудь шутку о том, что Нэнси подошло бы быть учителем с такой любовью к контролю, но приходится сдержаться ради своего блага и последовать отданному приказу.— Так, а теперь долгий выдох.       Робин даже прикрывает глаза, когда медленно выдыхает заполнивший лёгкие воздух; вместе с выдохом она лишается половины давления, сжимающего сердце. Тишина зала и продолжающий потряхивать легкую ткань ветерок дополняют облегченное состояние чувством, сродни гармонии — будто всё вокруг сбалансировано, не вызывает разрушающего эффекта; будто Робин снова вернулась на несколько дней назад, где даже не предполагала, что её угораздит вальсировать на выпускном балу.       — Это что-то вроде успокаивающего манёвра? Так можно обмануть свой разум, чтобы немного отвлечься?       — Так я хотела просто тебя заткнуть.       Девушка открывает глаза, видя мир таким же, каким он был минуту назад, но теперь ничего не тревожило её переживания. Осуждающий взгляд падает на Нэнси, а та виновато (на самом деле ни черта не виновато) поджимает губы, сдерживая улыбку, и пожимает плечами. Усмешка так и рвётся наружу, Робин закатывает глаза, и вслух решает, что паузу можно растянуть на несколько минут, чтобы взять небольшой перерыв.       И раньше-то нельзя было похвастаться способностью к концентрации, а сейчас она и подавно пропала, упала в яму небытия и чего-то совершенно мифического, несбыточного, не существующего в жизни Робин. Она чуть больше часа была погружена в наставнический голос человека, аккуратно и вежливо вбивающего в чужую голову новые знания; Робин была погружена в Нэнси, словно пытаясь двигаться, как она, дышать, как она. Она сочла нужным попробовать быть ею, почти влиться в неё, чтобы понять.       Робин всегда знала, что ей не суждено жить по тем законам, которые другим детям глаголет старшее поколение с самого детства. Она знала, что пойдёт против правил и потеряет близких ей людей в каком-нибудь нескором будущем, когда осмелится сказать правду — ту, что может щекотать нервы, быть причиной горьких слёз, непринятия, ярости, отвращения, желания избавиться от неё, убрать с глаз долой, чтобы не видеть до конца жизни. К этому моменту Робин готовится до сих пор и не знает, выдержит ли в итоге тот натиск, который свалится на неё. Точнее, который она обречёт на себя собственноручно.       Она никому не признавалась, еле созналась самой себе, не справляясь с яркими эмоциями и плача за закрытой дверью своей комнаты. Первое время Робин задавалась вопросом, почему именно она родилась такой — бракованной, дефектной, не такой, как все нормальные люди, но время милостиво показало ей, что она была глупа, думая так о себе. С ней всё более чем в порядке, с ней всё прекрасно — так, как нужно.       Это не лишило одиночества, определенными днями закрадывающегося прямо в подкорку сознания и ковыряющегося там острыми кончиками игл; Робин не любила понимание того, что ей, возможно, суждено быть одной и самостоятельно составлять себе компанию или же мучительно долго искать ту, что покажет, чего девушке всю жизнь отчаянно не хватало.       Дальше заинтересованности Робин никогда не заходила — боялась отторжения. Она делала комплименты, обменивалась застенчивыми улыбками, находила в себе смелость приглашать на короткие, незамысловатые прогулки, но обычно после этого любые взаимодействия прекращались; и то ли Робин отличалась недальновидностью, бросая всякие попытки сблизиться и из-за волнующих мыслей отдаляясь насовсем, либо девушки замечали за ней непристойное поведение, пугаясь и тут же отстраняясь.       Нэнси тоже интересует её, но, скорее, просто как всецело загадочный человек, как книга, по обложке и даже предисловию которой невозможно сообразить, о чём написано внутри и каким почерком. До сегодняшнего дня взгляд на неё падал просто по причине того, что она достаточно зрелая для своего возраста, чересчур спокойная, красноречивая и необъяснимо красивая. Робин ещё ни разу не видела настолько прекрасной девушки, сочетающей в себе всё — все качества, начиная от силы и заканчивая неземной красотой. У Нэнси ведь, если взглянуть правде в глаза, и нет недостатков, она во всём идеальна, это просто стоит признать.       Две вещи в голове Робин уложены прочно и навсегда — её сердце начинает биться быстрее благодаря девушкам, и Нэнси Уилер вызывает наиболее учащённое сердцебиение, чем кто-либо на этой планете. Ко второму осознанию Робин шла долго, по тернистой дороге пробираясь сквозь витиеватые, переплетенные заблуждения — она считала, что одноклассница просто от природы слишком привлекательна, что вкупе с её внешностью посторонних людей притягивает ещё и её непосильный ум.       Девушка однажды хотела провести опрос, вовлечь нескольких знакомых и узнать, все ли так заворожены Нэнси, как она, но она очень боялась получить отрицательный ответ; боялась узнать, что она — единственная, кто может смотреть на неё, не переставая и не моргая. Поэтому в какой-то момент Робин пустила свои странные ощущения на самотёк, безуспешно приказывая им исчезнуть каждый чёртов раз, когда Нэнси проходила мимо неё, оставляя за собой цитрусовый аромат духов, или ловила чужой взгляд на себе, сдержанно улыбаясь.       — Я говорила тебе, что это отвратительная идея,— два личных урока спустя привыкание к ситуации так и не появилось. Оно, скорее, усугубилось, ушло в минус, не адаптировалось, ввело в подобие самобичевания. Внутренности закипали при частых неудачах. Робин начала разочаровываться в себе, мысленно занимаясь самокопанием, обозначаемым одним вопросом: «Неужели она настолько глупая, что не может враз освоить танец?».— Смотри, я уже путаюсь в своих же ногах.       Будь проклят тот день, когда Нэнси ненароком помешала разгорающемуся спору с мисс Флоренс, разрушив для Робин любую возможность возразить. Она не имеет понятия, зачем и по какой причине одноклассница вообще согласилась помочь, не медля с обещанием. Друзья одноклассницы купались в таком же конфузе — на их лицах читалось открытое недопонимание, смешанное с не меньшим удивлением, когда Нэнси отлучалась из разговора и подходила на пару минут к Робин, напоминая ей о встрече после уроков и интересуясь её самочувствием.       Можно было, не прислушиваясь, услышать, как девушку заваливали вопросами, стоило ей вернуться в приятельский круг; но Нэнси по сей день отвечает расплывчато, отмахивается рукой, сводит всё к какой-нибудь нелепой шутке, отвлекая внимание от себя к любой другой теме, которую поддержат остальные и забудут о своей конфронтации. Робин осознавала, что возиться с ней — это всё равно что навлекать на себя смешки.       Нэнси слегка посмеивается, будто поливая внутренности заторможенной Робин парным молоком, согревая от назойливого душевного холода. Однако её улыбки могут быть фальшивыми — возможно, она ещё и прирожденная актриса, у которой на деле в голове стоит цель как можно скорее избавиться от такого невыносимого груза, как Робин. Она просто не хочет казаться грубой, это не входит в её моральные нормы.       — Потому что ты тренируешься,— собранно произносит девушка, медленно убирая руку с чужой талии. Она приподнимает голову, заглядывая в глаза напротив с переполняющей её серьёзностью. Так, что Робин практически забывает о собственных разочарованиях.— Более того, ты пробуешь танцевать вальс впервые в жизни. Это совершенно нормально, если у тебя может не получаться или получаться не так, как от тебя требуется. Для того мы здесь и находимся вдвоём — чтобы я тебе показала, а ты старалась повторить; чтобы если у тебя возникнут вопросы или проблемы по ходу проб, я смогла тебе дать подсказку,— она выделяет смысл каждого слова, старается вселить уверенность человеку, который неохотно согласился на выступление. Нэнси уделяет Робин своё время, а та в ответ не может сосредоточиться на том, чтобы просто-напросто постараться.— В конце концов, у тебя всё получится. Я верю в это.       Робин вздыхает, опуская взгляд к ногам. Чувство недостающей ей силы воли одолевает цунами, перекрывая отчётливое видение реальности; даже если ей самой кажется, что она — самый худший вариант для любого возможного поручения, со стороны всё же виднеется лучше, и слова Нэнси тому подтверждение. В её голосе прослеживается искренность, ей незачем врать — опять же как доказательство того, что в ней недостаёт недостатков. Хотелось бы грустно усмехнуться, но Робин вместо этого тяжело сглатывает.       Зал снова в распоряжении лишь двух человек, вокруг ни единой души, только они вдвоём стоят посреди сцены — Робин выглядит удручённо, пока Нэнси даёт ей необходимое время собраться с мыслями, сделать тот самый рывок, который разбудит в ней второе дыхание.       Поддержка девушки рассеивает все затруднения Робин, помогая ей расцветать и менять угол обзора на саму себя. Она прожила бы всю свою жизнь с этим мягким теплом. Но они с Нэнси ведь разлучатся, вальс — их последняя возможность протянуть друг другу руку. И это тоже очередная глупая мысль, думается Робин, ведь Нэнси просто выступает в роли ответственного наставника, старается быть хорошим другом, что у неё отлично получается. Абсолютно всё из этого она могла бы не делать, но всё же делает, поэтому именно из-за неё это — первый раз, когда время, ситуация и место позволяют им быть рядом.       — И у нас всего месяц впереди.       Нэнси приободряется. Пропускает акцентированное слово «всего», выданное устало и приправленное сожалением. Такая глупость.       — Точно. Целый месяц.       Робин хочет, чтобы следующий месяц никогда не кончался.