Любишь-не-любишь

Под сенью каштанов и клёнов отдыхал знойный полдень, совершенно не стесняя двух расслабленных сытостью обеда и негой пряного уходящего мая господ. Лето уже не грезилось, и воздух, пропитанный ароматами садов, пьянил, как чуть забродивший цветочный мёд. Мужчины, вальяжно развалившись в кресле, негромко переговаривались и с удовольствием созерцали резвящихся прелестных созданий. Трое молоденьких омег, изящных, как три грации, в венках из цветов, танцевали, обнимались и заливались искренним счастливым смехом. Беззаботные разрумянившиеся мотыльки, при виде которых томительно ломило в паху, во рту то пересыхало, то делалось сладко, а степенная голова наполнялась игривыми мыслями. Граф Павел Леонтьевич Талеев, герой войны и один из завиднейших женихов в окружении светлейшего князя, сбежал к другу в имение, где последний наслаждался недавно свершившимся браком. Статский советник Фëдор Денисович Куницын растворился в молодом супруге и милостиво согласованном государем медовом месяце. — Какое же испытывается райское наслаждение, друг мой Павлуша, когда ты по Божией воле обретаешь наконец своего истинного! — говорил Фёдор Денисович, чуть теребя пальцами воротник расстёгнутой на две пуговки сорочки. Здесь, в сельской глуши, можно было не душить себя корсетами, стоячими воротничками и тугими петлями шейных платков. — А не слишком ли вы балуете своего зазнобу, любезнейший Фёдор Денисович? Четвёртый раз жилетки за час меняет, модничает перед дружками, — прищурился Талеев, зорко выхватывая глазами яркого белокурого омегу Данилу Куницына. Имея нрав весьма требовательный и придирчивый, граф находил избранника друга настоящим сокровищем и одобрил безоговорочно. — Да как же, помилуйте, мне его не баловать? — вскрикнул Куницын в сердцах, поражаясь, как друг не понимает очевидного. — Ангел! Ангел небесный! Радость моя земная. Ласковый, нежный, как котёнок. А знали бы вы, Павлуша, каков искусник и шалун… Так мне никаких нарядов для Данечки не жалко. Любые выпишу, какие не запросит. И чулочки, и пуговки, и подвески, и запонки, и жемчуга. Всë! Для чего живём? Вот Бог дал — созерцаю беззаботную радость мою. Талеев усмехнулся. Овдовел он рано, будучи молодым, не успев вкусить радости семейной жизни. Омежку выбрали родители. Малыш всё время венчания был в полуобморочном состоянии, но его тонкий манящий запах Павла поднимал до самых небес. В постели Талеев пытался обласкать бедняжку, но суженый трясся, как ягнёнок на заклании, и плакал. Павел всё чаще искал утешения у молоденьких адъютантов и писарей, пользуясь блистательной выправкой молодого офицера. Омега, чьë имя просто вытерлось из памяти, скончался в родах. Талеев над гробом каялся в равнодушии своём, но тайно выдыхал, что освободился от навязанного брака. Потом случилась война. Родители Павла состарились, потихоньку напоминая, что пора вновь остепениться, но Талеев уже вкусил пьянящий дух свободы. Недостатка в любовниках у графа не было. Павел выбирал умниц, кои не устраивали скандалы, не плодили капризы, не рвались под венец и не шантажировали внезапной беременностью. Но во всей череде своих привязанностей и увлечений, Талеев не чувствовал того единственного, предназначенного лишь ему. Свадьба Куницына разогрела интерес к поиску постоянного партнёра. Павел даже опрометчиво под рюмку особой вишнëвой наливочки пообещал родителям, что порадует их к Рождеству и приведёт в дом омегу. Данечка на бегу сбросил туфли, сорвал с головы подружкá венок из больших пионов и понёсся через всю лужайку, сверкая пятками, обтянутыми чулочками. Талеев прищурился: довольно высокий для омеги пепельноволосый юноша вдогонку не побежал, посчитав дурным тоном делать это в гостях и на глазах альф. — Кто таков этот скромник? — Петенька Оль… ховскый, он гостит у меня с весны. Данечка его безумно любит, упросил меня принять дружочка и оставить в имении. Второй проказник — Митенька Ланскóй, сынок Фомы Лукича. — Знаю-знаю сию славную фамилию и батюшку его. Такого бравого альфу ещё поискать! — За ветрениками постоянно пригляд нужен. А у меня — тишь и благодать! Свежий воздух и развлечения: купание, конные прогулки, охота. Сзади Куницына обвили тонкие руки. Пшеничные тяжёлые кудри Данечки растрепались, фарфоровую кожу щёк лëгкой зарёй подкрасил здоровый румянец. Ладный, лëгкий мальчишка совсем вскружил голову взрослому альфе. Куницын трепетно поцеловал нетронутые позолотой загара белые запястья в трогательных прожилках вен. — Весело ли тебе, душа моя? — шепнул Фёдор Денисович с придыханием, алые губы ткнулись в уголок его рта. Данечка, едва ли смутившись посторонних глаз, просиял. — Ох, как хорошо, сердце моё! Так мне хорошо, что вот-вот крылья за спиной вырастут. Петенька чудо как хорош! Стреляет как бог, и так строг. Намедни обещал почитать нам новые стихи Пушкина. А Митенька? Вы видели, как он делает колесо через голову?! Куницын, удерживая ожерелье любимых ручек на шее, гладил их и нежил губами. — Не прогадайте, друг мой, — шепнул он, чуть наклоняясь к Талееву. — Скоро эти цветочки будут вывезены в свет, и поверьте — их сорвут после первого же бала. — Да-да, присмотритесь, граф! — словно вдогонку подтолкнул Даня. Митенька был хорош, подвижный крепкий брюнет, золотистый в отца, пах ежевикой и ванилью. Тулеев видел его неприкрытый интерес к своей персоне и желание понравиться. Отсюда и демонстрация ловкости и силы юных мускулов. Чувствовалась порода и муштра папаши альфы. Горячий мальчик… стоит подумать. Но когда на солнце набегала тень пушистого, словно взбитого облака, яркость Митеньки и Данечки блекла, и из-за тонкого шифона манер показывалась грациозная высокая фигурка Пети, которому дополнительного освещения не требовалось. Он не выставлял себя напоказ, как ветреные друзья, но и не прятался от глаз. Талеев поймал себя на мысли, что без этого цветка венок смотрелся бы не так ценно. Прелестным Петю было не назвать, его утончённая элегантность и правильность черт словно была вырезана из драгоценной слоновой кости. Губам и щекам не хватало цвета, но прибавь хоть немного яркости, неуловимо ускользнуло бы изысканное дорогое очарование. — Петеньку воспитывали в строгости, — ловя взгляд друга, пояснил Куницын. — Да и нету в нраве его никаких изъянов и капризов. Очень интересен в общении, и, с одной стороны, такой умница украсит и поддержит любой разговор, но… Друг мой, согласитесь, степенность красит альф и умудрëнных семейными делами омег, но никак не юных прелестников. Талеев опëрся гладко выбритым подбородком о кулак. Митенька источал смелый ягодный запах, а от Пети долетал прохладный аромат виргинского кедра и горького жасмина. Ежевики бы… а не горечи. Павел бесконтрольно облизнул губы. Насмотрелся он при дворе на таких высокомерных ледышек, которые вспыхивают от одного пошлого словца или смелого прикосновения к пояснице. А потом, смахивая лживые слезинки с ресниц, впиваются в тебя голодными разбуженными взглядами. А потом… растеряв благонравие, готовы спустить до колен панталоны прямо в тенистой части сада… Как Митенька хор-р-рош! Без жеманства и притворства подаëт себя во всей красе и желании. Отец его мужлан, но мужлан титулованный. Может, конечно, попомнить Талееву все его похождения, а по случаю загула и на дуэль вызвать… Но как же чертовски охота ягод! Словно читая мысли Павла Леонтьевича, Петя немного загрустил, по крайней мере, такое выражение читалось теперь на его лице. Он поднял венок из пионов, тонкими пальцами поправляя крупные полновесные цветки и опустил в чашу одного из них губы и нос. Умиротворëнная улыбка зажглась на едва розовых губах, и Талеев вдруг чëтко увидел рядом на подушках Петино утомлëнное любованием лицо. Интересно, как стонут эти бледные губы, как он стискивает жемчуг зубов в сладком приходе оргазма, как распускается бутон его страсти от каждого мерного глубокого переполняющего толчка… «Ох, шельмец! Ох, сластолюбец! — думал меж тем сводник-Куницын. — Это ж как бесстыдно Павлуша примеривает на себя то Митеньку, то Петрушу. А они ж как вино из разных стран — не сравнить, не выбрать. Неужто испортит обоих, а мне, дураку, потом оправдываться?!» — Подите, лапоньки, в дом! Солнце начинает припекать, а лишнего загара мне ваши о-папá не простят ни в коем случае. Пощадите меня и подите в дом. — Распоряжусь, чтобы подали чай! И непременно варенье, взбитые сливки и яблочный штрудель! — тут же засуетился Даня и, схватив друзей за руки, потянул их с лужайки. — А там, глядишь, уговорю вас развлечь себя картами? Отправив омег в дом, статский советник Куницын деловито и для острастки нахмурил брови. — А скажите мне, любезнейший граф Талеев, не самонадеянно ли вы любуетесь на обоих херувимов? Не слиплось бы кое-что и без варенья! Павла едва не разобрал смех. Он прекрасно понимал щекотливость положения Куницына и степень его ответственности перед отцами мальчишек. — Сказать по правде, дорогой мой друг, что милее вашего зазнобы, только ямочка на щеке прекрасного супруга государя. И я вас под монастырь не подведу, не тревожьтесь. Сюда я приехал отдохнуть от великосветского лоска и суеты, и не ищу любовных приключений. Война и свобода изменила мой характер, и терпеть мои выходки до конца дней будет под силу лишь одному омеге. Я вижу его совершенно особенным, не похожим ни на кого, в меру умным. И мера этого ума будет складываться из знания нескольких наук, а не только склонностей к музицированию, рвению к иностранному языку и чтению любовной лирики. — Вы филигранно описываете бету, Павлуша. Уж очень они подходят под ваши запросы, но эта почва бесплодна, не мне вам говорить. С ними хороши мимолётные романы, перекуры в разорëнной постели, сдобренной попусту растраченным горячим семенем. Беты — хорошие компаньоны, они достойно играют страсть, чтобы подольше удерживать альф, но омеги побеждают по всем фронтам. Пора бы уже вырасти из таких привязанностей, друг мой. Вы — завидный жених, и почти в каждом личном омежьем дневнике есть запись о том, ка-а-а-ак граф Павел Талеев посмотрел на него на светском приёме или балу. — Полно вам, Фëдор Денисыч, меня распекать. Лишние пять годков вам такого права не дают, — граф озорно погрозил пальцем. — А не испить ли нам послеполуденного чайку со штруделем, от упоминания которого у меня, по правде сказать, слюнки потекли шибче, чем от созерцания ваших херувимов. Не то чтобы у Куницына от сердца отлегло, но стало немного спокойнее. В гостиной уже кипела суета. Слуги накрывали на стол. Данечка придирчиво расставлял дорогой фарфоровый сервиз, да так, чтобы соблюсти этикет, чтобы ровненько всë. Митенька ему отчаянно мешал, а Петя от милых хлопот уединился на дальней софе с книжкой. Павел замер, не миновав дверной проём. С этой точки он смотрел на юношу свысока и рассмотрел слишком широкие для омеги плечи и длину бёдер. Словно юноша был не понаслышке знаком с военной выправкой. Раскованная поза Петеньки тоже навела на определённые мысли. Он сидел, закинув ногу на ногу, не держа осанку, как если бы просто устроился поудобнее отдыхать не в гостях, а хозяином у себя дома. Лишь на виске билась жилка, а правая бровь слегка и забавно приподнялась. — Я вам не помешаю, дружочек? — не раздумывая, проговорил Талеев, нависая над пепельной головой и нескромно вдыхая тонкий запах волос и кожи. — Вы вольны выбирать любое место, граф, как и я. Присаживайтесь! — Петя немного подобрался, сдвинулся, изящно опершись рукой на подлокотник софы и временно прикрывая книгу. — О? Пушкина читаете? Он становится модным среди омег. — И не только! Универсальность этого поэта поистине поражает, — мягко уверил Петя. Талеев наконец-то рассмотрел цвет и глубину приятных миндалевидных глаз. Серо-зелёные, похожие на изменчивые речные воды, с карими крапочками, точно пылинками. — Выберите Митеньку, Павел Леонтьевич! Не проиграете. Право же, хлопот будет меньше, — вдруг твёрдо произнёс омега, а Талеев вздрогнул, словно его, как заигравшегося жеребца, осадили кнутом. Или сам одëрнулся, обознавшись с загаданной картой. После своих слов Петенька поднялся и прошёл за стол, отложив книжку. «Вот чертëнок!» — с восхищением выругался Талеев. Редкое качество у омег на выданье. За чаем граф сел рядом с задохнувшимся от счастия Митей и всячески за ним ухаживал, подкладывая варенье и сливки, выбирая сладости и шепча безобидные остроты. Талеев знал, что вёл себя как мальчишка, но ему так хотелось — спутать все карты. Выражение лица Петеньки не менялось, напротив, умиротворённая улыбка не сходила с губ и украшала стол в дополнение к букету свежих роз и пионов. Горячая ладонь Талеева невзначай упала под белой хрустящей скатертью на круглую коленку Митеньки. Мальчик опустил ресницы и судорожно громко хлебнул чаю. Омеги мило защебетали о модных нынче расцветках, альфы обменивались короткими фразами-новостями. Пете доверили предлагать и раскладывать добавку штруделя. Один кусок с большим количеством начинки явно приглянулся Талееву. Петенька вопросительно посмотрел на графа. — Хотите этот кусочек, Павел Леонтьевич? — Не откажусь. Положите его мне, чтобы не развалился? Не хотелось бы делить лакомый куш. — Это будет непросто. Сказать по правде, терпеть не могу подавать такое. Но Петя исхитрился подцепить кусок лопаткой и ловко перенести на тарелку Талеева. — Сделано! — юноша сам себя похвалил и невозмутимо продолжил раздачу сладкого. «Тонкий осторожный игрок, решивший, что дурить меня ему по плечу! — усмехнулся Павел. — Ну не отчаянный ли смельчак? Я играл разные партии и не при самых высоких ставках…» — А нет ли у щедрого хозяина ежевичного варенья лично для меня? Очень хочется! — Павел склонился к маленькому ушку Мити, то зацвело алой розой. Данечка прыснул. — Ах, какой вы проказник, граф! Пощадите бедного Митеньку, он совсем дышать перестанет, — молодой Куницын приобнял подружкá. — Нельзя же так, миленький граф! Так совсем не честно! Немедленно делайте предложение! Талеев неожиданно напоролся на взгляд Пети. Словно самый кончик кортика упëрся ему чуть ниже кадыка. Эдакий долгожданный сладостный укол. — Ну же, граф, просите! — Павел смотрел лишь на ставшие такими жестокими Петины губы. — Экие заговор-р-р-рщики, так дела не делаются! Это вам не штрудель с яблоками. И не маленькие ставки в мирандоль. Я привык не менее трёх уголков на тузе загибать. Батюшка Митенькин — человек особой закалки. Сначала я с ним переговорю, могу ли надеяться на… — Ох, да! — пылко воскликнул Митя и опустил лицо в ладошки. — Я буду отчаянно просить папеньку вместе с вами! Ранящий взгляд Пети снова умиротворился, а Талеев опять от души чертыхнулся. «Так неинтересно, что даже скучно!» — губы омеги действительно шевельнулись или графу показалось? — Данечка, могу ли я немного побродить в совершенном одиночестве? — спросил Петя, коснулся салфеткой губ и расправил жабо на сорочке. — Миленький, только недолго, мне будет вас не хватать! — Данечка состроил искренние страдания на личике, за что был немедленно поцелован супругом. — Митенька, а вас я не отпускаю. А не то граф Талеев совсем осмелеет! — Я тоже откланяюсь с вашего позволения, господа. Мне нужно прочитать пару важных писем. — Павел Леонтьевич встал раньше омеги. — А я хотел просить вас играть с нами в бостон! — жалобно протянул Данечка. — Душа моя, придётся попонтить в штосс! Граф и на отдыхе очень занятой альфа. — Куницын приобнял своего ангела. — Тогда чур я — судия! — хитро мурлыкнул Даня. — Идите, граф, но моё сердце разбито. Знайте! — Чаровник засмеялся на то, как муж погрозил ему пальцем. В своей комнате Талеев с наслаждением сбросил жилет и расстегнул сорочку, обнажив широкую грудь. «Лёжа на этой груди, ты слышишь дыхание мехов кузни Гефеста!» — говаривал один из его любовников, но это не помогло окольцевать графа. В любой азартной игре, как и в его любимом штоссе, главное было вовремя остановиться. А задавать ставки так весело, не то что карты метать. Павел небрежно вскрыл корреспонденцию. Первое письмо было от приказчика с подробным докладом о делах в имении Талеевых, его он пробежал лениво, не ожидая ни одной плохой новости. Второе было от… Павел отвёл взгляд от бумаги, его слух уловил что-то поинтереснее, чем попытки вернуть его в столицу. — И час настал, и в усыпленье Ума и чувств впадает он, И перед ним воображенье Свой пёстрый мечет фараон; Виденья быстрые лукаво Скользят налево и направо, И будто на смех не одно Ему в отраду не дано… Читалось чисто, грамотно, вдумчиво, с необычными интонациями, словно кропотливо преподавался урок. Петенька был очень вдохновлён и декламировал душевно, точно играл по нотам вроде бы несложную, но очень тонкую музыку. Юнец не смог бы читать с такой полнотой чувств и звука. Не хватило бы опыта и внутреннего огня. — И как отчаянный игрок Он желчно проклинает рок… Всё те же сыплются виденья Пред ним упрямой чередой, За ними с скрежетом мученья Он алчною следит душой Отрады нет… Все ставки жизни проиграл. Голос затих. Зашелестел тихими аплодисментами сад. А Талеев тотчас же наполовину высунулся в окно. — Ждите меня, я сейчас к вам приду. Глаза Пети сделались глубокими, как омуты, и так же опасно потемнели. Пора было давно картам встретиться и вскрыться. — Вы уверены, что хотите этого, граф? — Ждите! Талеев наскоро оделся. Проклятый этикет сковывал его слишком часто, но подбегать полураздетым и возбуждённым к непростому омеге было совсем не комильфо. Петенька ждал и нюхал розу. Он, наверное, был бы элегантен, наслаждаясь ароматом цветов и на мушкетном прицеле. Граф шагнул к нему, почти сдаваясь. — Прежде чем вы начнёте свои сладкие речи, которые должны заставить мои колени ослабеть, замечу, что вы ужасный человек. Талеев обнял жадно, вжал в себя, не боясь показаться дерзким. Прочитали уже! Он умел понимать знаки. — Дай вам волю, граф, и я, и Митенька, и Даня оказались бы в вашей постели одновременно, — Петя положил руки на сильные плечи, он излучал спокойствие, словно не обжигался о неистовую страсть Альфы. — Я слышал, что вам обычно неслыханно везёт в штосс. — Чего ты хочешь? Всё сделаю. — Павел вжался губами в милостиво подставленную шею, лизнул, обмирая от желания немедленно поставить глубокую кровавую метку. Ему нравилась тонкая режущая сталь в руках, гнущаяся, но не ломающаяся. Как шпага или сабля. — Как же… ежевика, граф? Сладко, быстро и манко. Берёшь и владеешь, не рискуя. А лёд пока согреешь да оплавишь в нужную форму… Я не Данечка и не Митенька. От меня альфы, как от оспы, бегут. — Стерплю. — Присмотрись. Есть время до Рождества. А если пожелаю такого, чего ты выполнить не сможешь? Талеев отстранился от омеги, чтобы запомнить невозмутимое выражение лица, которое он собирался стереть раз и навсегда в первую брачную. — Вы, господин граф, омегами обвешаны, как орденами, и все взяты безоговорочно при полной капитуляции. Я вам больше иных военных действий на стороне не позволю. Головные боли у меня будут учащаться соотносительно вашим победам… А коли родители мои откажут принимать в родственники такого повесу и игрока? Талеев зарычал и впился в улыбающиеся бледные губы. — Залюблю тебя до алых вензелей на коже… Петенька. У самого государя испрошу дозволения венчаться с тобой! — У государя так у государя. Дядюшка всегда к вам был излишне благосклонен… — лишние вопросы юноша стянул губами прямо с губ Талеева. У того лишь пламя в глазах и горле полыхнуло. Срединные сердечные ноты аромата омеги брызнули как капли дорогих духов: пиона и белого мха. И как же было по-детски стыдно осознавать, насколько слаб перед желанием. За жарким поцелуем, обнявшись, следили из окна спальни два прелестника. Советника Куницына разморила дремота, а молодые омеги сейчас, затаив дыхание, следили за Петей и Талеевым. Митеньку аж трясло, так ему было плохо и обидно, и слëзы глаза застилали. Но Данечка, давно понимавший больше, держал крепко и шептал на ушко, что на первом же дворцовом балу ангажирует его самый красивый и неистовый альфа. А с Петенькой не померишься, он старше на несколько годков, и, кроме того… ох, и неравносильны ставки. — Долго ли его светлость собирался играться с бедным графом? — нежно целуя подружкá, пропел Данечка. — Скогтил орлëнок гнедого жеребца! Не Павлуша ставки загадывал. Митенька огромными глазами воззрился на сердечного друга, не понимая до конца, что он имел в виду. Но Даня Куницын приложил пальчик к губам и потянул в прохладу комнаты — секретничать. Мало кто знал, что сей обольстительный херувим спас от банкротства своего супруга, невзначай заигрываясь в штосс с его кредиторами, взяв сверху с десяток закладных князей Дорогомиловых и Руцких. Красоты в непростой жизни всегда самую малость не хватает, а хитроумия — пудами! Заполучить благосклонность инфанта и заверить, что проведёт блистательную партию, Данечка особо не старался. Петенька уж очень Талеевым интересовался. А Павлуша так кстати оказался близким другом Фёдора Денисыча. Даня мужа своего обожал, давно уяснил, что счастие и благополучие в семейной жизни полностью в нежных руках омеги. Пётр Георгиевич Оль… денбургский, его Императорское Высочество, внук Павла I и племянник нынешнего государя Александра, военный и государственный деятель, член Императорского Дома, будущий генерал от инфантерии и шеф Стародубского кирасирского его имени полка крепко обнимал своего альфу, которого несколько лет назад увидел и поклялся заполучить себе. Маленький серый кадет никакого впечатления на молодого графа не произвëл. При дворе столько «сладкого подавали» — не успевал пробовать. А граф Павел Талеев даже не предполагал, у кого придётся вскорости, бледнея, испрашивать руки и сердца его дорогого Петеньки.