Перед Богом все равны

Юнги уже потерял счёт времени. Казалось, что проповедь никогда не закончится. Как бы стыдно ему ни было — приходя на проповеди и погружаясь в не слишком-то затейливые речи священника, он почти каждый раз чувствовал себя именно так. Будто он здесь уже вечность. Не то чтобы он не любил подобное завершение воскресной службы. Нет. Случаются воскресенья, после которых Юнги с облегчением обнаруживает, что батюшка достаточно хорошо подготовился, отчего слушать становится легко и, он не побоится этого слова, интересно. Можно сказать, что сегодня — одно из таких воскресений. Однако на этот раз Юнги витал в облаках. Он почти не слушал, как священник истово распинался про страсти и то, как человек попадает под их влияние (признаться, отчасти потому, что сотни раз слышал на эту тему всё, что можно). Вообще, Юнги всегда с уважением и пониманием относился к религии, которую исповедовал по примеру своих родителей. Здесь можно было бы упрекнуть их за то, что не предоставили своему чаду выбора в будущем, покрестили зачем-то, всё детство водили в церковь, старательно закладывали в сына моральные нормы… Но Юнги не упрекал. Он, вообще-то, ни о чём не жалел, честное слово. Потому что самостоятельно выбрать то, во что верить, — крайне сложно. Если так подумать, то он даже не мог себе вообразить, кем бы он сейчас был, если бы не вера. Поэтому никогда не стеснялся утвердительно отвечать на вопросы относительно того, верит ли он в Бога. А чего тут стесняться? Но было одно «но», которое окутывало сердце Юнги туманом сомнений и являлось причиной многих его тревог. А именно — он всё чаще обнаруживал парадоксы, заставляющие его ставить под вопрос саму идею о Боге. Не о Его существовании, а о Его сущности: кто Он, что Им движет, какова Его цель, какой Он? Эти и многие другие вопросы Юнги больше всего хотел бы кому-то задать, с кем-то обсудить и выпустить наконец из себя этот ком непонимания, мешающий ему нормально дышать и жить. Однако он не мог. Потому что произносить такие вопросы вслух означало, что он сомневается в Боге. Точнее, именно так его позиция выглядела бы в глазах тех, кто теоретически мог бы ответить на его вопросы, в этом Юнги не сомневался. Поэтому молчал. Из размышлений его неожиданно выдергивает неразборчивое, но какое-то злобное бормотание человека, стоящего рядом с ним. Юнги чуть поворачивает голову вправо и видит профиль молодого вроде бы парня, немного ниже его ростом. В глаза сразу бросается его необычный цвет волос: одна половина головы была выкрашена в яркий красный, а другая — в золотистый блонд. Юнги невольно задаётся вопросом, где были его собственные глаза и почему он не заметил этого человека раньше. Возможно, парень только пришёл? В любом случае, тот, на ком сосредоточилось внимание Юнги, прерывает его размышления. Он немного искоса, словно делая одолжение, смотрит на Юнги и шёпотом, чтобы слышал только он, задаёт вопрос: — Не согласен? Обращается неформально. Хотя с виду с трудом тянет на восемнадцать. Про себя Юнги отмечает, что с вежливостью парень явно не дружит. — С чем? Я тебя не расслышал. Юнги, вообще-то, не терпила какая-то. Он не станет подставлять вторую щёку, что бы там не было написано в Евангелии. Это, кстати, ещё один вопрос из «личного топа сомнений Мин Юнги». Юнги мечтает получить на него внятный ответ, как и на все остальные. Парень каким-то неуловимым движением век закатывает глаза. Одаривает Юнги взглядом, которым обычно одаривают неудачников. — Говорю, лицемеры они. Все. — Кто? — Праведники эти, — подросток (Юнги уже почти не сомневался, что перед ним человек, едва-едва достигший совершеннолетия) скорчил лицо в презрительной гримасе, буквально выплюнув первое слово. — Обоснуй. Не то что бы Юнги в корне не согласен. Но ему до смерти любопытно услышать точку зрения, отличную от той, что принята в его ближайшем окружении. Кажется, завязывается интересная дискуссия. По крайней мере, Юнги очень надеется на то, что назревает именно дискуссия. И именно интересная. Тут позади них раздался ворчливый шёпот: — Молодые люди, если вы сюда пришли разговорчики разговаривать, пойдите прочь из храма, не мешайте другим слушать. Пускают же в дом Божий кого попало, прости Господи… Последняя фраза, очевидно, предназначалась парню с красно-золотыми волосами. Но тот только повторил пресловутое закатывание глаз. Юнги, по-прежнему заинтересованно наблюдая за парнем, вопросительно кивнул назад, мол, выйдем, поговорим? Тот проигнорировал его жест, зато развернулся и направился к выходу, что, в целом, являлось ответом на незаданный вопрос. Юнги последовал его примеру, даже не обратив внимания на недовольную старушку, которая сделала им замечание, хотя раньше он не упускал возможности подразнить подобных особ. Не потому что он мразь, а потому что скучно. Понять и простить. — Ну? — спрашивает Юнги после того, как оба они оказываются на свежем воздухе. — Почему ты считаешь, что все, кто старается жить по заповедям, лицемеры? — Потому что всё это просто спектакль, — мальчишка пожимает плечами. — По факту — они ведь все просто боятся попасть в Ад. — С чего ты решил, что все такие? По себе судишь? — А кто сказал, что я пытаюсь жить так, как говорит Бог? — Нет? — Нет. Я поступаю так, как считаю правильным. И мне плевать, если это идёт вразрез с какими-то мифическими «правилами». — Возможно, я сужу поверхностно, и поправь меня, если я ошибаюсь. Но ты не похож на верующего человека в привычном для меня понимании, — Юнги немного подумал прежде, чем задать следующий вопрос. — Что ты тогда делал сегодня в храме, если по жизни Бог для тебя — не указ? — Про «не указ» — это ты в точку попал. Но в одном промахнулся. В Бога я верю. Точнее, я убеждён, что существует Кто-то, Кто наблюдает и приглядывает за нами. Более того, я сам не раз становился свидетелем… как это говорят… чуда? Да, пожалуй. Только вот есть один маленький нюанс, — парень щурится и близко-близко сводит большой и указательный пальцы правой руки. — Если сложить в уме всё то, что нам известно о Боге, то выходит, что он жесток. Взять, к примеру, Сотворение мира. Тебе оно не видится всего лишь игрой Бога, которому стало скучно, и Он решил создать себе развлечение в виде человечества? — Что ты имеешь в виду? — Смотри, Он ведь предусмотрительно делает их свободными, чтобы Его слушались по доброй воле, а когда люди поступают по-своему — бросает их, позволяет им страдать. Мол, вот вам наказание за то, что выбрали не Меня. И это при том, что Он есть Любовь. Я не говорю сейчас об ублюдках, которым и Ада-то будет мало. Я говорю о тех, кто, по сути, ничего плохого не делает, но при этом Бог всё равно от них отворачивается. Разве так поступают с теми, кого любят? Юнги кивает, не отводя от собеседника взгляда. Впервые он посмотрел на него иначе. Не просто как на обычного подростка, у которого ветер в голове и от играющих гормонов здравый смысл к нему вообще не заглядывает. Сейчас Юнги, которому, на минуточку, двадцать пять, видит в парне перед собой гораздо более взрослого человека, чем он сам. И дело здесь не во взглядах, которые, будем честны, немного максималистичны (скорее всего, в силу возраста). Дело, как думает Юнги, в том, что этот юноша с необычным цветом волос действительно задумывается о таких вещах, как религия и истинный её смысл. Он рассуждает отчасти категорично, однако он рассуждает. Ему действительно интересно разобраться. Так же, как и самому Юнги. Которому, на минуточку, двадцать пять. — Ты не прав. Я понимаю, почему ты так считаешь, но ты заблуждаешься. Богу не может быть скучно. Мои слова, скорее всего, прозвучат абсурдно и в какой-то степени кощунственно, однако я скажу. Ты ведь знаешь, что Бог представляет собой три сущности? Тот медленно кивает. — И как им втроём может быть скучно? — с улыбкой задаёт риторический вопрос Юнги. Собеседник усмехается, и Юнги вдруг снова видит в нём мальчишку. — Продолжай. Юнги продолжает. — Ты говоришь о том, что Бог бросает людей, которые ведут себя не так, как Он хочет. Но это не так. Представь: у тебя есть кошка. Раньше её кормили, предположим, не слишком полезным кормом. И для её здорового и правильного развития ей нужно питаться определённым образом. Однако она отказывается. Ты предлагаешь ей сбалансированное питание, но она не ест, потому что привыкла к тому, что наносит ей вред. Что, по-твоему, нужно сделать? Вопросительное молчание. — Думаю, ты уже понял, к чему я веду. Ты можешь позволить кошке питаться так, как она того хочет. Однако продолжительность её жизни сократится. А ещё ты можешь не кормить её до тех пор, пока она не проголодается настолько, что будет есть всё, что ей дать. При этом в её миске никогда не будет пусто. Там всегда будет лежать то, что принесёт ей здоровье. То есть ты не станешь морить её голодом. Голодать — её выбор, ведь перед ней есть еда. Понял теперь? В глазах юноши Юнги, наконец, видит то, чего ему не хватало весь их разговор: живой интерес. Искру. Да, у Юнги получилось его удивить. И почему он так этому радуется? — Хочешь сказать, что люди сами решают быть без Бога? — Именно. И всё, что с ними происходит, когда они от Него отходят, совсем не наказание. Это лишь результат жизни без Бога. Жизни, которую они сами выбрали. Парень улыбается краешком губ, ничего не отвечая. Тогда Юнги задаёт вопрос, который начал его волновать ещё тогда, когда его собеседник стал делиться с ним тем, что у него на душе. — Почему ты так откровенен? Если допустить, что ты не наплёл мне тут, то получается, что ты только что душу, можно сказать, вывернул. Незнакомому человеку. С чего бы? — Вероятность того, что мы снова встретимся — нулевая, — пожимает плечами. — Так что я ничем не рискую. Тем более, мне доставило удовольствие с кем-то поделиться мыслями. Юнги задумывается. Приходит к выводу, что пацан всё-таки прав. А затем — к ещё одному выводу, вытекающему из предыдущего. И откуда в нём взялось столько смелости, граничащей с безрассудством? Одному Богу известно. — Тогда я тоже поделюсь кое-чем. Если ты не против. Тот делает движение головой, мол, давай, я весь во внимании. И Юнги даёт. — Мне нравятся мужчины, — выдыхает. — И теперь ты — единственный человек, кроме меня, кто об этом знает. Юнги делает паузу и внимательно, настороженно наблюдает за мимикой собеседника, пытаясь отследить реакцию. Но её нет. Парень выглядит так, будто ему только что сообщили прогноз погоды на завтра. Лишь взглядом даёт понять, что слушает. И Юнги понимает, что может продолжить. А ещё понимает, что всё это время не дышал. — Я никогда и никому об этом не рассказывал, потому что… — он мнётся. — Потому что тебе придётся постараться, чтобы найти людей более верующих, чем моя семья и всё наше окружение. А эта религия, как всем прекрасно известно, заповедует, что гомосексуализм — страшный грех, — на этих словах он горько улыбается и прикрывает глаза. Тема осуждения однополых отношений в рамках его вероисповедания до сих пор отдавалась в сердце болью, сопровождающейся криками «Почему? За что?». Юноша некоторое время молчит, а затем раздосадовано качает головой, сжимая губы. — Мне жаль. Ещё одно доказательство того, что Бог жесток. У меня в голове не укладывается, как возможно олицетворять собой любовь — и при этом предавать мучениям тех, кто просто любит человека «не того» пола. Юнги не знает, что ответить. Вообще-то, он полностью согласен, просто никогда не мог себе позволить произнести подобные вещи вслух. Потому что страшно. И этот тезис — единственная вещь, которую он никогда не мог объяснить даже себе. Драматическую паузу нарушают выходящие из церкви прихожане, что даёт обоим понять, что проповедь закончилась. И Юнги замечает, что его собеседник собрался уходить. Нет, он ещё не готов прощаться, поэтому легонько хватает его за рукав куртки. — Постой. Зовут-то тебя как? Всё равно не увидимся больше, ты ничем не рискуешь. Парень усмехается использованию незнакомцем его же фразы. Почему-то бесцеремонное вторжение в его личное пространство никак его не задевает. Либо же он очень неплохо скрывает эмоции. Но Юнги, собственно, всё равно. — Чимин, — отвечает. — Я Юнги. И позволь мне признаться ещё кое в чём. Всё равно это последняя встреча. Первая и последняя. Юнги хочет закончить её красиво. — Ты интересный и приятный человек, Чимин. И не подумай, что я из тех, кто говорит такие вещи, чтобы завлечь кого-то или нечто в таком роде. Я сейчас искренен. Разговор с тобой хорошо меня встряхнул. Он выпускает его рукав, и парень уже успевает отойти на несколько шагов, улыбнувшись на прощание уголком губ, когда Юнги вспоминает. — Подожди, это ещё не всё. Чимин останавливается и в последний раз оборачивается на него. — Почему ты разговаривал со мной неформально? Я старше тебя. Тот спокойно отвечает: — А разве перед Богом не все равны? И уходит.

***