В черном черном доме, на черной черной улице

      Бездарная трата времени, как казалось Гомесу, бездарная трата времени жизни в другой комнате. Осталось несколько месяцев и его день рождения, совмещенный со свадебным торжеством, грянет как гром, и разразит всех и вся, с надеждой в мыслях добавлял молодой человек, наворачивая круги по кабинету с темными коврами, настолько мягкими, что звук шагов тонул в ворсе, как и пепел с сигары. Уже третьей за час.       Аддамс смолил без устали и думал, что от этого время пойдет только быстрее, но в действительности растягивал себе каждую секунду дня на целую вечность. В таком состоянии он пребывал уже пятый месяц с того момента, как Мортиша согласилась выйти за него. Их свидания были неспешными прогулками по кладбищам. Изредка им удавалось насладиться чужими пытками и, конечно же, Гомес лично на себе пробовал каждый новый яд из личной коллекции дорогой невесты. Пока что невесты, в будущем жены, и как же, дьявола ради, сложно все это терпеть. Мортиша пожимала плечами и улыбалась, удаляясь в свою комнату, которую для нее выделили родители Аддамса, и которой она теперь без устали и с таким удовольствием мучила ежедневно Гомеса. Их двери друг напротив друга и славными, безлунными и страшными от холода ночами, он приоткрывал эти двери, чтобы смотреть на ручку и каждую царапину дерева. В замочной скважине ему чудилась иллюзия внимательных глаз девушки.       Голова болела от всего. Не как раньше, когда он болел от каждого дуновения ветра, но иначе, болезненнее, что ли. Легче не становилось и от того, что все же что-то им и было позволено. Гомесу казалось лучше бы ничего, лучше бы надеть кандалы на его руки, уложить в подвале и год морить голодом, все лучше, чем пытка видеть, ощущать, чувствовать, но не иметь возможности полностью оказаться в ее собственности, власти. — Гомес, любовь моя, ты скоро сожжешь этот прекрасный ковер, а ведь только недавно он приобрел такой яркий бордовый цвет. — Безусловно, счастье мое, — С тяжелым вздохом юноша мотнул головой и пересел в кресло. Счастье, действительно счастье. Идея с подвалом была так сладка только в моменты раздумий, и отходя от зыбучего транса молодой человек уже был не столь уверен, а металл кандалов представлялся вовсе не в качестве спасения от пытки, а как ее долгожданное продолжение.       Моргнув несколько раз, он мазнул языком по пальцу и перевернул страницу газеты. Всего-то год назад его бы крайне заинтересовали статьи о собачьих бегах, устраиваемых на следующей неделе, или торги за антиквариат из дома недавно почившей миссис Андреевой Марины*, да заберут ее уже силы темные или светлые когда-нибудь или нет, уже третий раз похороны устраивают. — Ты чем-то расстроен? — Не без насмешки в любимом голосе произнесла девушка, казалось бы, даже не отрывая глаз от своего занятия за столом. С недавних пор он стал абсолютно ее собственным, а документы Гомес с радостью заполнял за кофейным столиком перед диваном. — Вовсе нет, радость моя, лишь мысли о грядущей свадьбе. — Считаешь мы недостаточно готовы? — Голос звучит укоризной и Гомес поморщился, — лампы в доме слегка замигали и в этом была особая магия Мортиши, она предупреждала. — Считаю, что было бы хорошо сделать все раньше.       Аддамс не был уверен в своих словах и был готов провалиться сквозь землю, а еще лучше пасть к ее ногам за любое сомнение — его любовь недовольна и с этим срочно что-то нужно делать, а в голове только сладкие мечты, от пересладости которых рот наполнялся слюной и на кресле сложно сидеть — молодой человек ерзал без конца и на строки в газете даже не смотрел. Буквы расплывались. — Раньше нельзя, любовь моя. Девушка встала и несколько паучков сползли с ее пальцев на стол, убегая в разные стороны, испуганные грядущей бурей. Подошла медленно, сверля глазами ненасытно. Гомес взглотнул, маскируя напряжение, хотя, конечно, знал, что дорогая чувствует все, что с ним происходит внутри, давит только сильнее, садистски блаженно.       Мортиша села на подлокотник кресла и закинула ногу на ногу. Белоснежная кожа бедра чуть открылась его взору, и Аддамс вжался в мягкую обивку спинки, весь вытянувшись, став неподвижной статуей. Чужая рука успокаивающе погладила по голове и улыбка медленно расползлась по губам, складками въедаясь в щеки. — Терпи, любовь моя, терпи. Длинные ногти с блеском глянцевого лака вонзились в кожу головы. Пальцы перехватили черные, как смоль, пряди волос и оттянули назад, заставляя Гомеса взглянуть наверх.       Руки обмякли, от чего газета выпала из них на ковёр. Всем телом Гомес потянулся наверх за поцелуем. Ох, если бы ему было позволено хотя бы поцеловать сейчас, но нет, рука вернула голову на место. Хотя он и так знал свое место. — Cara la mia*, — Полушепотом выдохнул Гомес почти с мольбой в глазах, взбудораженный движениями рук. Слишком много, или, скорее, слишком мало всего, слишком мало близости и слишком много запретов, слишком сильно натянулась струна напряжения внутри, слишком часто он дышал, смотря на свою любовь, так, что ещё немного и в глазах начало было темнеть. Он знал, что Мортиша была бы не против, но определенно не сейчас и не в ближайшие два месяца. — Жди, любовь моя. Жди. Она улыбнулась и этому противится просто невозможно. Гомес положил голову на ее холодный жесткий бок и выдохнул наконец. Оказывается, задержал дыхание, сам не заметив того. Мортиша пахла мышьяком и паутиной, Мортиша пахла темнотой и страхом, Мортиша пахла могильной землей и любовью. Мортиша пахла и им в том числе. Это грело его черную душу больше всего. — Скоро похороны дядюшки Генри, собирайся, любовь моя.       Гомес смотрел и не мог насмотреться, он любовался ей как единственной иконой и горел, сгорал как спичка, зажженная от одного неверного движения рук. Хотя, нисколько не неверного, эти руки знали что делали, намеренно до крови раздирали кожу, забирались могильным холодом под кости к самому сердцу и сжимали, пока кровь не полилась бы через рот рекой, вперемешку со слезами, солёными, но от того такими сладкими, что это казалось бредом собственной лихорадки. Он точно знал, что сойдет с ума за эти две недели, но был счастлив этому безумию, открывал ему руки и тянулся на носках, желая поскорее соединится со столь желанным блаженством. — Наденешь то платье, самая прекрасная женщина моей жизни? — Безусловно, любовь моя.       Он видел только ее удаляющийся силуэт, но знал, что она смотрит на него. Черная магия, наверное, но Мортиша всегда смотрела на него и это заставляло кровь застывать в венах. Это было лучше всех бабочек в животе и всего жара мира, приливающего к щекам, это был ужас, переполняющий человека от взгляда на волну, что заслонила горизонт и небо, это был перворожденный страх и это было прекрасно.