Громоотвод

Серёжа хороший. Он хлопает почти наивно светлыми ресницами, споласкивая руки в раковине. Вода с них стекает розоватого оттенка, и Олег сам себя уговаривает взгляд не опускать ниже, чтобы не замечать засохшую кровь, налипшую на точно такие же рыжие как на голове волосы в области паха. Где-то за дверью уборной слышится шум, Волков почти уверен — это настольный светильник, который он с трепетом выбирал тысячу лет назад, падает на пол и разбивается в дребезги. Серёжа раньше его любил, даже нарочно оставлял на ночь включённым, когда Олега забрали на срочную службу. А теперь вот незатейливо спрашивает: — Уберешь? Олег кивает головой, рукой ещё мокрые после душа волосы назад зачесывает и вторую подряд закуривет, стараясь выдыхать большую часть дыма в вытяжку, чтобы чужим лёгким не вредить. Чтобы себя пересилить и пойти вытирать с пола кровь в комнате, где твой любимый человек только что занимался сексом с кем-то другим, одной сигареты просто недостаточно. Но Серёжа хороший, по крайней мере, когда-то был. В какой именно момент чаша весов переменилась, Волков не понял. В чем, скорее всего, сам и был виноват. Разумовский просил вернуться, а сам он искренне считал каждую командировку последней, но деньги от предыдущей непременно кончались, и за ней следовала новая, до тех пор, пока не случилось то, чего никто из них ожидать не мог. Серёжа получил похоронку и щедрую компенсацию от ЧВК, а Олег самый суровый из всех жизненных уроков — люди эгоисты и рвать жопу, чтобы тебя спасти не будут. Два с лишним года в плену казались вечностью, но не настолько большой, чтобы по приезде обнаружить целую корпорацию. Разумовский распорядился подачкой государства лучше, чем кто бы то ни было, и теперь Волков, вроде как, мог больше не уезжать. Были деньги. Всё было. Только вот с каждым днём уехать хотелось всё сильнее. Ангелом Серёга, конечно, никогда не был, но даже с такой поправкой Олег перестал его узнавать. А ещё перестал понимать, зачем оставался здесь, если интересен абсолютно не был. Разве что в качестве прислуги? Вот чтобы прямо как сейчас, кинув бычок в унитаз, чистенькое полотенце под краном мочить и брать его с собой. — Живой? — вопрос риторический задаёт сходу. Если быть честным, в рамках асоциального образа жизни Олега можно сказать, что они с майором полиции, который прямо сейчас к кровати, привязан почти сдружились. Волков этого, конечно, не говорит, хотя бы потому что в отношении подневольного любовника Серёги говорить это было бы ужасно странно. Налаженный контакт это обоюдное молчание не умаляет никак. Гром вон даже не вздрагивает, когда влажное полотенце касается расцарапанной в кровь щеки. А в первый раз дергался так, что едва руку себе же не вывихнул. — Псих ебаный, — сквозь зубы ругается. Точно ведь ебаный, член у Игоря так стоит, что дрова колоть можно, ещё бы, Олег сам в аптеку ходил таблетки покупать и все равно теперь брови поднимает многозначительно, будто в попытке Грому напомнить, о ком он так говорит и кому. Но кровоподтёки вытирать продолжает. Месяц назад, после первого такого раза, Олег решил, что был бы даже не против сам так Серёге под горячую руку попасть, дал бы связать себя и не сопротивлялся, лишь бы этого мерзкого ощущения собственной несостоятельности и ненужности избежать. Предложил даже, услышав однозначное "нет" в ответ. "Тебе понравится", — служило решающим аргументом. Игорь, кажется, был хорош исключительно тем, что ненавидел всё это, и тем, что вёлся на шантаж просто, так же, как два плюс два, после первой же партии "невинных людей" на тот свет отправленных. Жаркая ночка или пожар в метро, Игорёк, выбирай? — Ты серьёзно всё это терпишь? — Игорëк попиздеть выбирает с партнёром своего насильника, а Волкову только вот не хватает, чтобы ему кто-то в душу лез. Он ключом открывает наручники, одни за другим, даже предупреждает: — Аккуратно, на полу стекло, — где выход, Гром и сам прекрасно знает. Только вот почему-то не торопится, смотрит так, будто может одним взглядом душу из человека вытащить, и вытаскивает ведь. — У меня у мамы волосы так же пахли. Она как отца похоронила курить начала, а чтобы я не видел, в ванной комнате пряталась. У неё депрессия была, по крайней мере так судмедэксперты заключили на вскрытии. Повесилась, — почти смешно, депрессию по вскрытию заключать, но Волков почему-то совсем не хохочет, только взгляд в сторону отводит, силясь хоть какие-то из чувств личными сохранить и оборониться от этого колдовства. — Жаль твою мать, — говорит впрочем искренне. Игорь кивает как-то уж больно грустно, отвечая: — Если сам отсюда не уйдёшь, тебя будет тоже жаль, — и правды в этом больше, чем во всех остальных мыслях и предположениях, которые Волков по этому поводу себе позволяет. Вообще, это происходило раз в неделю как по расписанию: в каком-нибудь общественном месте находили пакет с муляжом бомбы и красноречивой надписью "с любовью Майору Грому", и пока сапëры тратили время, чтобы в очередной раз выявить пустышку, Игорь смотрел на обратный отсчёт прикидывая успеет ли доехать до виновника этого безобразия. Опыт показал, что если нет — взрыв будет. Будет, но в абсолютно другом месте. До знакомства с Разумовским он ещё никогда не был так близок к статусу мученика. Пойти бы в церковь и кепочку свою сдать, чтобы люди выстраивались в очередь её поцеловать, как мощи святого, но Игорь для этого был ещё слишком жив и мучения его были слишком специфичными, чтобы посторонним их разглашать. Он это всё ненавидел с самого начала и начал ненавидеть только сильнее, когда Юльке не смог объяснить. Нет, пытался, честно, но история правда звучала как плохо продуманный бред, чтобы оправдать измену. Не то чтобы у нее был другой выбор, кроме как собрать чемоданы пальцем покрутив у виска. Спасибо, что статью в газете не выкатила: "породистый мент оказался простой потаскухой" — разочарование года, блин. Игорь ненавидел себя за это. И ещё больше ненавидел за то, что никак не мог придумать, как из всей этой ситуации вырулить, в очередной раз позволяя Разумовскому всё: от хлыста в руках и до виагры в бокале с водой. Только в этот раз там плескалось вино. — Сегодня поэксперементируем, — добра это совсем не предвещало. — В ванной лежит инструкция, если возникнут трудности, можешь позвать Олега. Игорь даже удивлённо вскинул брови, отказываясь от алкоголя, и сделал шаг в сторону ванной комнаты. Планировка в доме была странной: ванная была проходной. В ней было аж две двери, одна из которых как раз открывала опцию "позвать Олега", но мельком глянув в листы с распечатанным текстом и даже картинками, Игорь понял, что этим предложением он точно не будет пользоваться: — Ты в край ахренел? Сам иди жопу мой. — Что ж, жаль, детишки наверняка очень расстроятся, что ты их ценишь меньше своей невинности, — Игорь посмотрел на время и понял, что сейчас разгар учебного дня. Что школ, кружков и секции в Петербурге бесчисленное множество тоже прекрасно помнил, открывая воду и чувствуя как в очередной раз наклоняется чаша весов. Он хотел убить Разумовского так, что челюсть сводило от злости, но куда больше хотел, чтобы никто из невинных детей не пострадал. Игорь Гром — собака в строгом ошейнике, он может дёрнуться сильнее, начать вырываться, но тем самым только глотку себе будет раздирать. Игорь Гром сам раздвинул ноги перед мужиком, сгибая для удобства в коленях, вспоминая приходивших в участок девушек и их истории об изнасилованиях. Он такие слушал, ей богу, с замиранием сердца, но даже представить не мог, что подобное случится с ним. Если смотреть на Серёгу непредвзято, можно даже в чём-то понять Олега. Он же как фарфоровая кукла, без шрамов и родинок с ярко-голубыми глазами и красивым цветом волос. Но когда запястья гудят от наручников, а наверняка наманекюренные пальцы с холодной смазкой толкаются внутрь, сложно смотреть непредвзято, больно уж хочется ногой лягнуть. — Даже не думай! — Разумовский будто знал. Один такой удар и вместо эротических игр придётся с Волковым в больничку играть, засовывая в разбитый нос ватный тампон. Хлыстом бил на опережение, так сильно, что на бедре мгновенно остался кровоподтёк, а сам Игорь, шипя, до боли на пальцах сжался. У Серёги это вызвало почти детский восторг. Такой, что он повторил это действие несколько раз, ударяя по другому бедру, животу, даже в лицо едва ли не заехал, добавив для верности третий палец. И это тот редкий случай, когда горошины слез в уголках глаз выступили не от грусти, от злости. Серёге надоело быстро, ровно в тот момент, когда Игорь перестал дёргаться и шипеть, когда пришло некое подобие смирения. Он вынул пальцы, посмотрел с довольным оскалом, отмечая, что те остались абсолютно чистыми: — Хорошая работа, Майор Игорь Гром, — и тут же вошёл, выдавая ещё одно наказание за вознаграждение. Ощущение от этого такое острое, едкое и неприятное, что Игорь даже собирался Серегу с себя скинуть, но тотчас получил напоминание: — Подумай о седьмом "б". Игорь сам в седьмом "б" учился, когда не стало отца. Он не знал, что это: продуманный план или нелепое совпадение, но терпел, сжимая челюсть до скрипа зубов. Терпел-терпел-терпел, думая о том, как после пойдёт дома в душ и будет тереть себя мочалкой до красноты, чтобы так противно не было. — Игорь, почему ты такой холодный? Разве тебе не приятно? Мне вот с тобой очень нравится, — так искренне прозвучало, но Гром ничего бы не ответил, даже если бы было что. У него в горле стоит такой ком, что даже дышать трудно. Ладони тёплые уперлись в грудь, Серёга вдруг замер даже, оставаясь при этом внутри. Громко завопил, так, что наверняка на целый этаж слышно было: — Олег, принеси зажигалку! — а после пообещал чуть тише. — Сейчас мы это исправим. Олег зажигалку принёс вопреки пониманию, что заходить сейчас в спальню не лучшая идея. То ли любопытство пересилило, то ли желание всё контролировать, итог один — он увидел то, что хотел бы видеть в последнюю очередь. Даже дальше порога не прошёл, просто кидая Серёге обычную красную федорку и ненадолго встретился взглядом с тем, с кем не должен. Чтобы описать в полной мере калейдоскопом чувств, ему явно не хватило бы словарного запаса. Ощущение оставалось такое, как будто тонкая гитарная струна, порвавшись, отлетает в руку, рассекая пальцы до кости. Только Олег не знал, не мог понять, он здесь пальцы или струна, так и замер на входе. Из этого оцепенения его вырвал крик. Серёжа зажал кнопку выпускающую газ на зажигалке и провел колючим металлическим колесом по коже от пупка до груди, словно пополам рассекая тело, на деле же от выпущенного сжиженного газа оставался мокрый едко пахнущий след, который он поджёг в следующую же секунду. Кожа вспыхнула, обуглились волоски, но из всего этого самым страшным казался мокрый слюнявый язык, зализываюший дорожку пожара. Выглядело почти нежно, выглядело почти любяще, настолько, что Волков на секунду поверил, что здесь всё и правда так, бессильно поджимая тонкой полоской губы и разворачиваясь чтобы уйти, спрятать в ванной комнате и курить в нелепом мазахистичном порыве до тех пор, пока за дверью всё не утихнет. И, несмотря на всё понимание, что Гром явно этого не хотел, несмотря на жалость, где-то на дне всё равно плещется едкое чувство зависти, заставляющее задать вопрос: — Как думаешь, чем его не устраиваю я? — сидя на краю кровати с хлоргексидиком в руках и тюбиком мази от ожогов. Игорь хохочет как-то удивительно хлюпающе, как продырявленная гвоздём галоша. Волков не хочет, но всё равно понимает, что для него это было слишком. По незначительным деталям видит в чертах лица, старательно заталкивая этот вывод куда поглубже — Серёжа хороший, пусть и не до конца. — Ты его устраиваешь. Полностью. Только роль у тебя другая, — такой очевидный факт, что Олег даже на пару секунд замирает пытаясь понять как раньше закрывал на него глаза. Вера в то, что положение дел когда-то изменится начинает стремительно угасать — много ли зрителей в балетном зале спустя время сами выходят на сцену? Олег выдыхает сосредоточенно и спокойно: — Какая-то ерунда, — потом они долго молчат, наверное, потому что процесс этот в своем роде тоже интимный. Олег себя в нём ощущает стирательной резинкой, которой пытаются ярко-красную двойку убрать из школьного дневника. Как ощущает себя Игорь, он не знает и уж точно не спрашивает, довольствуясь тем, что ему не мешают и его не торопят, давая пальцами водить по груди в попытке научиться так же размеренно и ровно дышать. — В аптеке продаётся плëнка от ожогов, клейкая с метилоруцилом. Зайди, купи. Для работы будет удобнее всего, — эдакое напутствие, когда звонко щёлкает последний наручник, уведомляя, что Игорь, вообще-то, снова свободный человек. Он поднимает руки над головой, трет запястья с минуту, прежде чем приложить усилие и сесть, невольно мыча от боли. Разумовский издевается абсолютно нарочно, выбирая для таких развлечений всегда понедельник, чтобы Гром его вспоминал, проклиная, ещё следующий рабочий день. Теперь же тянущее чувство в пояснице грозится продлиться до конца рабочей недели. По правде говоря, сколько так будет Игорь не знает, ведь опыта не имеет, но внутренее ощущение говорит, будто навсегда так и останется, хотя рациональной частью создания он его отвергает. За тем, как тот возится, одеваясь, Олег наблюдает молча, только снимает с кровати грязную постель и уносит в корзину для белья. Смотрит и вспоминает, как несмотря на всю аккуратность Серёга в первый раз после пальцев-то пол дня ныл на взрыд, утверждая, что больше никак и никогда. Когда в голове перещелкивает с чувства зависти на тянущее ощущение вины, он сам толком не понимает, но почему-то идёт в сторону коридора следом, хватая с тумбы ключи от машины: — Я подвезу, — скорее сообщает, чем предлагает. А Игорь почему-то не отказывается, даже чтобы злиться на Олега как на соучастника этого всего не находит в себе сил, просто заваливается на пассажирское сидение и тянется, чтобы пристегнуться ремень. Времени точно часов шесть вечера, в городе ужасные пробки, только чтобы выехать в центр уходит не меньше получаса. И то ли всё дело в эмоциональном перенапряжении, то ли в том, что сидения бэхи в разы удобнее, чем дома диван, то ли в том, что у Волкова оказывается на удивление не дурной музыкальный вкус, но Игоря неумолимо клонит в сон, и когда они встают в очередную длинную механическую сороконожку и стрелка спидометра опускается едва ли не до нуля, он мысленно разрешает себе больше не бороться с чувством сонливости и закрывает глаза. Так в странице дневника от трения образуется сквозная дыра. Храп Олег замечает не сразу, может, из-за общего гула дороги, а может, просто слишком глубоко ушёл в свои мысли. Только когда сворачивает во дворы с главной дороги, понимает, что его пассажир спит и не реагирует ни на остановку машины, ни на заглохший мотор. Осознание это отдаёт каким-то странным чувством в груди — Волков по себе знал, что очень сложно заснуть рядом с тем, кому не доверяешь, а ещё знал, что доверия никак не мог заслужить. Впрочем, ни одно из этих знаний не помогло ему решиться разбудить мужчину, будто это действие было бы в разы более противозаконным, чем оставленные в публичных местах тротиловые бомбы. Ему нужно время, чтобы всё происходящее обдумать, поэтому, возможно, эта ситуация как нельзя кстати приходится, как и мелодичная музыка на фоне и почти полная пачка сигарет, взятая с собой в дорогу. В машине теперь пахнет дымом и табаком и по полу плотным слоем струится туман. Волков зачем-то наблюдает за тем, как Игорь во сне недовольно морщит нос, стоит ему выдохнуть дым не в ту сторону, за тем, как иногда вздрагивают выгоревшие на солнце ресницы и сокращаются мышцы лица. Он не знает, что именно снится его пассажиру и снится ли что-то вообще, но почему-то чувствует, что эту игру по правилам Разумовского больше продолжать нельзя. Будет иронично прожить два года в плену, а после на шторах дома повеситься. И как Волков не пытается убедить себя в обратном, майор полиции Игорь Гром чертовски прав. Наверное поэтому, когда тот просыпается уже посреди вечерних сумерек Олег говорит то, что в последниюю очередь должен сообщать сотруднику полиции: — Настоящей бомбы на следующей неделе не будет. Можешь не приезжать, — чистосердечное в соучастии, считай. Серёжа недостаточно опытен, Олег просто не может ему позволить самому такие опасные вещи вытворять. Игорь хмурит брови и трёт глаза, силясь проснуться окончательно, пока Волков через ком в горле пытается это едкое ощущение предательства проглотить. — Только обещай. Ему не тюрьма нужна, а помощь. Квалифицированная. Я не справляюсь. — Психдиспансер, да, — удивительно, как быстро опомнившись ото сна лицо Грома приобретает сосредоточенный вид. Он трет переносицу, пытаясь понять, может ли пойти на эту сделку, даст ли начальство свыше ему такое устроить, и вместо того, чтобы соврать и на всё согласиться, честно выдаёт исходные данные. — Получится, если недееспособность дадут, но тогда ты пойдёшь соучастником. Условку не обещаю. — Общий режим? — что такое жить в заточении Олег уже знает, так же как знает, что это лучше, чем не жить вообще. У него прежде столько возможностей было сдаться и умереть, под горячую руку попасться, а он всегда зубами вгрызался — не хотел умирать. И теперь свободу готов променять был на то, чтобы вернуть желание к жизни. Глупо будет на шторах повеситься, когда столько пережил и перестрадал. — Да, — Олег понимает, что в этой жизни ещё ни одной стопке с подписями и документами не верил так сильно, как теперь верит в это обещание. Он тушит сигарету, выкидывает её за окно машины и протягивает руку для рукопожатия, кивнув: — По рукам.