one breath for two

Forse majeuere, высшая сила. Вот на что списывают такого рода катастрофы в страховых компаниях — катастрофы настолько не предвиденные, настолько непонятные, что ничем другим их не обьяснишь. Одно дело — просчитать все вероятности, но отдельные случаи настолько не укладывались в актуарные таблицы, что даже страховщики были вынуждены списывать их на действия сверхъестественных сил — невезуха, скорбно сказал мне Тео, как-то вечером, сидя у пикапа. Стремительно смеркалось, он курил Мальборо, одну сигарету за другой, чтоб комары не лезли; редкий случай, когда он решил поговорить со мной о смерти Тары, почему с нами вообще случается плохое, почему со мной, почему с ней. Планеты не так встали. Тут скрытый смысл, это все часть большой игры. «Часть сюжета, так понятнее, волчонок?» Думал я всё о том же, ничего нового, ничего такого, чего бы я уже давно не передумал куда в менее сложных обстоятельствах; мысли пронизывали меня неожиданно, с размаху, ядовитым шепотком, который на самом деле так никогда и не умолкал, просто иногда затухал, так что его было почти и не слышно, а иногда — разрастался до неудержимого рева, пылающего провидческого исступления, а с чего — я и сам не знал, спровоцировать его могло что угодно — даже дурацкий фильм или унылая вечеринка, краткий приступ скуки, затянувшийся приступ боли, период паники и не проходящее отчаяние вдруг как навалится все сразу, вспыхнет таким безотрадным серым светом, и тогда я внезапно понимал, по-настоящему понимал, с трезвым и отчетливым отчаянием оглядываясь на прожитые годы, что мир и всё, что в нем есть в вечной, в полнейшей жопе, и не было тут никогда ничего хорошего, ничего нормального, одна невыносимая душевная клаустрофобия, комната без окон, выхода нет, волны стыда и ужаса, уйдите все. Тео лежит где-то в канаве, мертвый, прекрати, ну-ка, прекрати, бормочу я себе под нос в лифтах, в школьных кабинетах, уйдите все, я хочу умереть, холодный, разумный, самоубийственный гнев не раз загонял меня к себе в комнату, затуманивал мне голову, заставлял без разбору избивать стены и так уже стертыми в кровь костяшками. Я просыпался разочарованный, но радуясь, правда, что маме не придется видеть мои избитые руки. Я встал, включил настольную лампу, покачиваясь в тусклом, желтоватом, свете. Я ждал. Я убегал. Но это всё было не выходом из ситуации, а скорее попытками выжить: так мышь мечется по аквариуму со змеями, ищет где спрятаться, на деле это все только продлило мою тревогу и беспокойство. Был, кстати, еще и третий выход. Жизнь пустая, тщетная, невыносимая. Зачем бы мне хранить ей верность? Совершенно незачем. Отчего бы не обставить судьбу? Швырнуть книгу в огонь да и покончить бы со всем разом? Кто-то решительно заколотил в дверь. Медленно, не спеша, спускаюсь по лестнице. В доме уже давно стоит затхлый запах, пустотный, тревожный. Ни одного признака жизни. Крупная нервная дрожь. Но когда я распахнул дверь, то глазам своим не поверил — на пороге стоял Тео-гребаный-мудак-Рейкен. Помятый, измочаленный, с красными воспаленными глазами. Я так удивился, что даже никакого облегчения не почувствовал. – Что?.. — спросил я, когда он сжал меня в объятиях. Я так и стоял в ступоре, не удосужившись зарыться лицом ему в шею, как делал всегда. – Ты так и будешь стоять или все-таки дашь мне войти, — низким, слегка охрипшим голосом говорит он, отстраняясь. – Возможно. Тео молча стоит и ждет, пока буря моих эмоций утихнет, и я начну здраво мыслить. – Ты уехал, — наконец начинаю я. Рейкен вздыхает так, будто надеялся избежать этого разговора. Уехать без слов на полгода и думать, что не придется оправдываться — да, только Рейкен так может. – Прости? — он пытается улыбнуться но выходит жалко. Кисло и уставше. Он явно надо мной издевается. Я глубоко вздыхаю. Нет, не чтобы успокоиться. Не чтобы убрать клыки и когти. От разочарования, от боли и грусти. Тео, наверное, чувствует это, потому что делает шаг ко мне, но я без слов отхожу, пуская его внутрь и закрываю дверь. Я вижу, как он морщит нос от неприятного запаха дома и, к сожалению, спрашивает. – Волчонок, а где твои родители? – Ты будешь есть? Выбор небольшой. Пицца или пицца, — я пытаюсь улыбнуться. Но Тео — это Тео. Этого не изменишь. – Лиам. – Что? Он красноречиво смотрит прямо мне в глаза, опираясь на столешницу. – Уехали, — я вроде сказал четко и ясно, можно было догадаться, что я не хочу раздувать эту тему. Но опять же, это Тео-чертов-Рейкен. – Куда? – Ты уехал, Тео. Много чего произошло с того момента, — злость начинает закипать во мне, когда я громко захлопываю микроволновку с замороженной пиццей внутри. – Они узнали обо мне. О сверхъестественном. – Как? Держись Лиам. Не нужно показывать свою слабость. Его не было здесь… говорю я себе. Но в этом-то и дело. Его не было здесь. – Когда ты уехал… — я смотрю в окно, на стены, потолок, куда угодно, лишь бы не него. – Когда ты уехал, я сорвался. Он резко выпускает воздух с легких. – Меня никто не мог успокоить, ни Скотт, ни Мейсон, ни тем более родители. Они увидели. Ты не подумай, они, конечно, испугались, но уехали не из-за этого. Я сказал им. В те редкие моменты, когда я был при сознании… Я сказал им уехать, взять отпуск, типа того. Я боялся им навредить. Я боялся что… – мой голос предательски срывается, и Тео снова делает шаг ко мне, но! о спасение микроволновка с готовой пиццой. – Это уже не важно, они не вернутся, – продолжаю я. – Они осели где-то во Франции. Им нравится. Начали учить язык. Переслали мне деньги на билет. Они думают, что я в порядке. Может, со стороны так и кажется. Кладя пиццу на тарелку, я чувствую на шее дыхание подошедшего сзади Тео. – Лиам, я… – Нет. Пожалуйста, не нужно. – Выслушай меня. Я… прости меня. Я не хотел оставлять тебя одного. Просто я не… Я не заслуживаю тебя, — тихо. Почти шепотом. Я резко разворачиваюсь к нему. – А ты спрашивал об этом меня? Ты спросил, чего хочу я? – Это другое. Ты не мог трезво мыслить… – Я не мог трезво мыслить? – спрашиваю, срываясь на крик, хотя всё ещё чувствовал его дыхание на своих губах. — Я не мог трезво мыслить, когда ты уехал! Когда кинул меня одного в размышлениях, что я сделал что-то не так. Что упустил тебя. Что не смог дать, то, чего ты заслуживаешь. Сердце Тео бешено бьется в такт с моим, но я продолжаю, даже когда чувствую скатывающиеся по щекам слезы. – Думаешь, я сейчас могу трезво мыслить? Я должен быть в такой ярости, должен избить тебя до полусмерти. Должен ненавидеть тебя. И я пытаюсь, правда! Я почти смирился с тем что ты гребанный мудак, но бац, кто же это? Ты стоишь прямо в дверях моего дома, пьяный и как ни в чем не бывало говоришь: «Может впустишь?». Это я по твоему не могу мыслить трезво? Я должен ненавидеть тебя, – шепчу, потому что голос явно начал сдавать меня с потрохами. – Почему я… Боже… Я наконец смотрю на него. Меня всегда забавляло, то как его глаза меняют цвет поминутно. Сейчас они темно синие, как чистое ночное небо. Его руки цепляются за край моей футболки, а лицо передает такое количество эмоций, что даже мой психолог бы не смогла бы сказать, что у Рейкена на уме. Зато я знаю что на уме у меня. Мы обязательно во всем разберемся. Но не сейчас. Сейчас мне слишком лень. Как и лень ненавидеть его, когда мы делим одно дыхание на двоих.