last kiss

мысли — в избитую кашу, тело — уставший мешок с набитой горой костей и органов, жидкостей и прочей мерзости, от которой нос воротит, а голову кружит. так маняще кружит под юбками испанок в танце фламенко под звуки медной трубы, традиционных барабанов, кокетливых насмешек, воспаляя огонь мужских чресел, проникая в жизнь неоновым светом. юноша борется. всю свою жизнь только и делал, что боролся в неравном бою со всеми. и с самим собой. с желанием грязным, скользким, извращенным. желанием заглянуть в мусорный бак с мыслями: «не выкинула ли сестра?». суета в доме напрягает, раздражает, а вместе с этим растет и возбуждение, проповедуемое де сад маркизом, не ограниченное ни нравственностью, ни религией, ни правом. он пытается подавить бушующий накал организма, будит здравый разум, нагнетая, тяжелой душой становясь над ним, но на последних осколках срывается, в панике вырубает его будильник, как только входная дверь захлопнулась и глухие шаги — цоканье каблуков — отдалялись от дальнейшего содома и гоморра, в которые, как думал паренек, превратится дом, а то и весь город, просто от нахождения в данный момент, данные секунды своей жизни в нем. сумасшедшие греховные глаза поддавшегося извращенной похоти тут же нашли прокладку с еще свежей, скользкой кровью на ней. багровое пятно, темнее даже венозной крови; едкий запах, сладким ароматом проникая в стенки всего живого когда-то спокойного юноши; сгустки шейки матки просачиваются в голову кусочками отрезанных почек; мысленное осуждение со стороны, криком стучащее и режущее прямо по башке тупым сопрано. словно по графику (в марте вроде), парень, как и председатель кюрваль раздает смертные приговоры, а себе — самое жестокое. возбуждение превысило лимит, перешло грань с новым движением уже красного языка. резкий запах въелся в нос, вызывая мелкие бисеринки слез в уголках глаз, язык скользит по крови, жадно посасывая суперабсорбент, пробуя черные сгустки, вертя их на языке как конфету; клей прилипает к пальцам, девственная кровь размазывается по лицу, бедра бессмысленно толкаются в воздух, отчаянные, жалкие судорожные вздохи и стоны отталкиваются о ватные стены комнаты, влажным эхом проносясь по всему дому, а может и району. металлический вкус обволакивает рот, полностью окрашивая помадой губы в темно-алый цвет, пока на бумаге сохраняются и впитываются грязные поцелуи. вскоре мокротой — липкой паутиной арахны — подступает к горлу рвота. за все это время, даже не прикоснувшись к себе, юноша упивается оргазмом, оттягивая крайнюю плоть разума, дрожа и потея как грешница в церкви, одновременно с этим просовывая два пальца поглубже в глотку, самыми кончиками щекотя нежные мышцы, вытягивая сладостное и страстное послевкусие всего пиршества огненной геенны, что он сам себе устроил. желудок, не переваривший за весь день ничего из еды, с болью кислой, щиплющей самые глаза, отдающей где-то в груди, отправляет обратно воду и желчь, угрожая, лишь бы над организмом так больше не издевались. хлюпающие звуки заполнили комнату, прерываемые хрипотцой голоса и рвотными позывами из-за раздражения грубыми пальцами в горле. кашель, отбивающий свой марш, ритм сердца, прерывистое, подавляемое большим количеством слюны дыхание. выблеванная жидкость стекает последней тянущейся тонкой нитью, на которой держится последняя "содомистская" мысль, которую нужно хранить, заперев на ключик, ключ — в кулаке, кулак — в кармане. все вышло наружу, парня будто вывернуло наизнанку. устроивший весь беспорядок, сам находящийся в нем: красный, лохматый, мокрый, пахнущий чужими и своими выделениями организма, содомит краем уха слышит открывающуюся дверь. не в состоянии встретить родственников, он оставляет все на своих местах на усмотрение судьбы и реакции всех. маленький мирок, окружаемый всей только кровью и рвотой, не подпускаемый, — больше похожий на вымышленный замок шато-де-силлинг из 120-дневного содома, сальского города, — послужит фаблио для интересующихся.