Путь Скорби
14 августа 2022 г., 14:59
Столько лет одно и тоже, как тут верить чудесам? Я крест себе воздвигну нерукотворный, когда глупые клоуны устанут истошно бить в бубны, уповая на милость божью. Кровью Трёх больна Святая Троица. По сути, в жизни смысла нет. Мысли червивые и чёрные идут от её формы. Бутафория — мой дом, где ломаются и гнутся гвозди, разлагаясь, гниют кости. Где человек — всего лишь игровая кость. У моей любви одна угроза. На вид она точь-в-точь, как Виа Долороза — дорога в ад. Прости, но я вгоню кол из осины в свою грудь. Он сохранит, спасёт, но лишь с одним условием: «Милую свою забудь».
С Таей мы в последний раз виделись восемь лет назад. И не было ни дня, чтобы я мысленно не обращался к ней в попытке понять, что же было между нами. Как я оказался здесь. Лишённый всех, кого я когда-либо знал. Абсолютно один. Без тебя. Трогательный вкус сигарет моей матери. Тонкий, еле слышный запах чёрной смородины и душистой мяты. Пропитанный нежностью, но вместе с тем и силой. Как моя девочка. Своенравная, непокорная, дикая, но такая хрупкая внутри, что я боюсь за то, что кто-нибудь посмеет сломать хрусталь, из которого состоит её ранимая душа. С новой силой, даже с яростью Тая пыталась погрузиться в мысли о Демиде, потому что внутри её грыз червь вины за только-только начавшие зарождаться в ней чувства к его брату. И боль за разочарование в нём. «Я умерла, если бы тебя не дождалась». Тая ненавидела себя за то, что так и не позволила себе сказать о своих чувствах. О том, что они жили и в её сердце тоже. Души их говорили на одном языке и об одном. «С теми, кого любят, плохо не обходятся». «Ошибаешься. Ещё как». Наша любовь была обречена с самого начала. Демид никого не подпускал ко мне. Берёг как зеницу ока. И только его брат имел право находиться рядом со мной. В непростительной для других близости. Потому что он ему доверял, как себе. Но Акела промахнулся. Ведь его чувства нашли в моей душе отклик, обратившись в ненависть со смертью Дёмы. Красная роза — эмблема моей любви к тебе. Мутные пятна на стёклах его очков замылили и без того туманный взор. Форма и содержание их давно уже были размыты, но время избавило нас от необходимости во всём вышеперечисленном. Года — защитный слой памяти, под которым спрятаны все излишние скабрёзные аргументы и факты, которые превращаются с истечением срока использования в качестве мыслительной жвачки в пепел. Они имеют свойство превращать всё плохое в хорошее. Когда мельчайшие подробности исчезают, им на смену приходят более крупные отрывки, смазанные и деформированные нашим воображением. Оно любезно дорисовывает события, порой и не случавшиеся вовсе, чтобы просто заполнить сюжетные дыры в эпизодах, из которых и состоит наша жизнь. И только кадры с плёнки фотоаппарата способны дать точный ответ, без прикрас и голословных утверждений, на вопрос о том, что же было на самом деле. Мирон был вдумчивым, рассудительным, тонко чувствующим для своего возраста молодым человеком. Обладал какой-то нервной красотой. Утончённостью, эрудицией. Весь такой осмысленный и возвышенный. Он был другим. На уровне его паха была её голова, что ни капли никого не смущало. От слабости в нём не осталось ничего. — Ты ставишь философские вопросы, на которых нет ответа. Чувства ноющей невыразимой печали и затаённого глубоко в душе отторжения смешались в ней. — Мне тебя жаль. И вдруг безудержно захотелось прийти к ним в гости, сесть на крыльцо их большого дома в летний день и выпить горячего имбирного чая, поулыбаться, и стало бы всё вновь, как и прежде, спокойно и хорошо. Но это так не работает. В итоге именно перед человеком из её ночных кошмаров она обнажила голову, сказав «благодарю». «И эту прошмань всё время таскали сюда, Таисию или как там её, которая окрутила вас обоих, как последних идиотов. Дочь ведьмы в нашем доме, неслыханная дерзость! Но я вам запретить водить её не мог. Под каким предлогом?»… Обидно же за сыновей. С такой сукой связались. Тая встала и вышла, не дожидаясь пощёчины её вкусу. Красивая, надменная и слегка испуганная. В отличие от спокойного и обычно предсказуемого Мирона. Независимая, словно погода в ненастье, беспредельщица, взрывающая всё вокруг, как атомный реактор. Ведьма, колдующая на разбитых сердцах, стихийная феминистка, умеющая быть или не быть в нужном месте и в нужное время. И романтичная шалава, которая рано или поздно проколется на какой-нибудь ерунде. Одного без другого не обнаружить. «Поищем тишину?». Спустя столько лет они встретились и больше не расставались. Просто и естественно. Как будто иначе и быть не могло. Очень бы хотелось в это верить. — Мы не виделись, но я слышала тебя повсюду. Каждый мужчина разговаривал твоим голосом. Моральная чистоплотноть. — Ты мне нравился, когда не старался понравиться. Жуткая безысходность. Он уже просто не мог вылезти из этой игры. И сразу разрушился внутренний миф — то, во что беспрекословно веришь. Театр нужен был всем: обычным людям и необычным тоже, выше сидящим. Как сказал Райкин: «Для власти театр является тем местом, которое тыкает эту власть в какие-то их ошибки», потому что делает истории и вещи, которые осмысливают, что происходит здесь и сейчас. Вот и Мирон решил устроить им своебразный «спекталь», хоть они его и не ждали. Вывернуть наизнанку суть происходящего. Ведь по-другому им никак не удалось бы душевно поговорить под аккомпанемент звуков мордобития за столом. Самое страшное, когда человек жив, но его больше нет. Зарождавшееся во мне новое запретное чувство к другому выплеснулось на Демида. Он не узнавал меня, замкнутую в то время и чрезмерно задумчивую, и был приятно удивлён прогрессу в непривычной для меня апатии. А любил ли он меня? Любила ли его я? Или же это была больная зависимость. В каждом кадре был запечтлён отпечаток того времени. Я всё ещё там душой. Мне семнадцать. Мы втроём. И я самый счастливый человек. Тая кричала во сне: «Отпусти меня, нет!». Я разорвала нашу связь по-живому. Ведь рационалист и эрудит не мог позволить себе стать рабом любви. Но ни в одной книжке не научат по-настоящему жить, любить и избегать предательства. Я так долго жила, словно в каком-то коконе из слоёв, состоящих из путешествий, новых людей, до которых я была жадна, как до кислорода, книг, фильмов, музыки и прочей шелухи, в которой можно было бы раствориться, как в кислоте. Всего, чем можно заполнить внутреннюю пустоту, потерявшись в этом омуте из тонны ненужной и бесполезной информации. Чтобы исчезнуть. Убежать от себя навстречу эфемерной свободе, от своего прошлого, которое всего лишь одной фразой возвращает меня в точку невозврата, откуда придётся начинать этот бесконечный и изнурительный бег с самого начала: «Кто-нибудь видел мою девчонку?». Он умер от того, что я разбила ему сердце. Это звучало красиво и поэтично. И очень лживо. Ты спал. Я любовалась тобою украдкой. Душа в такие моменты дрожала. Я — сгоревшая спичка. Твой смех на повторе в голосовых сообщениях, что ты присылал мне, как таблетку от грусти. Мне не нужна красота. Мне нужен каждый твой шрам и ожог, рисующий на твоём теле историю прожитой без меня жизни. Без тебя я — сирота. В чужих странах одной мне больше неинтересно. Мой нелепый порыв оборвал все нити. Я больше не верю в любовь. Жестокий романс. И урок. Отмотай на секунду назад. Где нет избиений, измен и нелюбимого сына.***
Мать не любила меня. Я был ребёнком от ненавистного ей человека. Отец тоже ненавидел меня — я был ребёнком женщины, предавшей его. Не оправдавший возложенных на меня надежд, хоть я и делал всё для того, чтобы заслужить их любовь. Хотя бы каплю её. И мне это не удалось даже тогда, когда меня похоронили заживо. Это стало финальным аккордом. Меня больше не стало. Как и этих людей для меня. Я стал своим братом. Единственным человеком, способным меня защитить. Теперь я будто бы проживал его жизнь за него. Поступал так, как поступил бы он. Говорил его словами, действовал согласно его принципам. Я знал его наизусть. И я, и Тая — мы были его последователями, он жил в нас. Настолько, что мы оба, не сговариваясь, однажды сели за руль мотоцикла и приехали на те гонки, в которых Демид участвовал при жизни — утонуть в скорости, заглушить с её помощью боль от невосполнимой утраты. Конечно, Тае было намного больнее, ведь в ней, кроме скорби, жила ещё и ненависть ко мне. Убийце её любимого. И облегчение от того, что меня не стало. Я хотел подарить ей надежду на то, что он жив. Не специально, так вышло. Но, наверное, эта призрачная вера сводила её с ума ещё больше, чем смирение с тем, что Демида больше нет. А теперь отпусти меня. Пожалуйста. Жить с чувством вины за смерть сразу двоих дорогих моему сердцу людей — невыносимая ноша. Я писала тебе письма, надеясь вернуть время вспять. Попросить прощения. Я не поверила тебе. И ты ушёл. Уже навсегда. Почему я узнала правду, когда тебя уже не стало? Когда в город отправили твой цинковый гроб. «Жених приехал». Вернись, прошу. Я нуждаюсь в твоём тепле. Я хочу быть смыслом твоим. Объединило их с Мироном горе от утраты близкого человека, недостаток которого они восполняли посредством того, что стремились подражать ему во всём. Это два одиноких и разбитых сердца, что нуждались во взаимности. В том, что их боль смогут понять и принять. Они будто попугаи-неразлучники — им обоим плохо в отсутствии другого. Образный «чужой» не смог бы в полной мере разделить их чувств от общей для них трагедии, заполнить пустоту в душе. Воссоединиться для них стало идеальным вариантом. Для Мирона потому, что он не доверял на свете больше ни одной живой душе, к тому же внесли свою лепту комплексы по поводу внешних дефектов — ожога на половину лица, который явно не добавлял дополнительных баллов в его пользу на рынке завидных женихов. Для Таи потому, что таким образом она искупает вину перед ним за то, что не поверила ему в прошлом, и считала себя причастной к тем тяготам, что ему пришлось пережить вследствии отъезда с их малой Родины на войну. В конце концов, Мирон — брат человека, которого она любила, и сам он, отождествившийся с ним, стал практически его точной копией. Потребуются годы, чтобы Мирон вновь пришёл к самому себе, понял, чего он сам хочет от этой жизни, не пытаясь подражать кому-либо и играть чью-то роль. А Тая поймёт, что именно её цепляет в Мироне. Неужели только черты Демида и чувство вины? «Моя девчонка». Я хочу остаться навеки просто «твоей девчонкой». Тебя уже нет, но я продолжаю говорить с тобой. Писать эти чёртовы письма. В глазах-стекляшках кроме боли и злости было ещё что-то. Разочарование. «Мне жаль, Тая. Я не хотел, чтобы вышло так грязно. Не хотел терять брата. И самого себя». Но жизнь распорядилась иначе. Я была влюблена не в Демида, а в свою любовь к нему. В чувства, которые ни к кому больше не испытывала. И во мне так много этой нерастраченной болезненной нежности, что ждёт лишь шанса выплеснуться, как волны буйного моря, наружу. Разбиться о скалы и обрести долгожданный покой. Любить — значит суметь отпустить. Любовь — это не только чистота и преданность своим чувствам. Иногда это боль потери, страдание от разлуки, слёзы отчаяния из-за безвыходности положения. Невозможность что-либо изменить и отмотать время назад. Это добровольное сумасшествие. Когда ты настолько зависим от человека, что не можешь и секунды провести без мыслей о нём. Пытаться заставить себя отвлечься — жестокая пытка, буквально насилие над собой. Бесполезное усилие. И всё это происходит безо всяких надежд на взаимность. Потому что человека уже нет. — Метель не только снаружи, но и в наших душах. Ненавижу это место, — в словах Таи было столько отчаянной тоски и боли, что стало не по себе. Одиночество смешалось в ней со страхом. Она была разбита, но готова бороться до последнего. Сила рвения внутри неё вспыхивала и угасала. Не только материнская любовь способна жить вечно. Сталкиваясь с неспособностью что-либо предпринять, Тая готова была разорвать свои внутренности собственным криком. И пока дети на улице бегают с игрушечными автоматами и разыгрывают войну, где-то там, в одном из домов, слышится глухой звонок. То ли от сына, который вот-вот сообщит о том, что с ним всё хорошо. То ли от генерала, который приготовил дурное известие, а вместе с ним посмертное звание и компенсацию, которые уже никому не нужны. Бритый мускулистый мужик поселился у них в качестве домового. — Вам надо комнату отдельную пацану отдать, а то он в вашем женском коллективе совсем умом тронется, — сказал Мирон, расхаживая, будто хозяин-барин, по их дому. — Вот съедешь от нас, будет отдельная комната, — огрызнулась Тая. Она не верила, что это мог быть Демид. И поэтому всячески третировала его. Хоть солдатик разговаривал и вёл себя, как он. — Уехал почему? — беспристрастным тоном спросила Таисия, сложив руки на стол. — По ранению. Героев там нет. — Что с твоим голосом? — Повреждение гортани и связок. Я сгорел заживо. — Ты его там не видел? — Над любой могилой поплачь. Они там все одинаково мёртвые. Сказано это было со страстью и яростью о сгинувшем без следа и следствия человеке. — Мирон воевал в составе некой ЧВК в Сирии и там погиб. Подорвался, не осталось от него ничего, даже хоронить пришлось пустой гроб. Тая расценила эту пустоту, как знак. Вдруг, будто бы силой гнева и отчаяния Таи, в доме «материализуется» молодой человек. Только вот вместо Мирона вернулся Демид, информация о его смерти была идиотской ошибкой. Да вот только Тая парня не узнаёт: перед ней самоуверенный мускулистый чужак, в котором органично сочетались привлекательные и отталкивающие черты. В разговоре о балансе мужского и женского, силы и жертвенности, насилия и страдания они пытались сказать друг другу что-то новое. Так называемый «мужчина» здесь буквально оказывается исчезающим видом, своеобразным миражом. Это отображало кризис застоявшейся и инертной, но при этом репрессивной и жестокой системы. «Чудесная страна» из песни Агузаровой — наша вечная утопия. В ней семейные узы и родоплеменные отношения заменили российские законы, а неподалёку всё ещё продолжалась война. Кто здесь заложник системы, а кто — своих страстей. Рай, равно как и ад — это другие. Слова застыли на губах, как горький яд. — Владимир любил Елену, поэтому защищал от всех. И ему было плевать, что она — ведьма. Нечисть, которую мы должны истреблять. Не влюбляться в неё и не предавать весь свой род ради какой-то девицы, у которой вошло в привычку губить таких, как он. Глупый самодовольный ублюдок. Не зря его нет. Я должен был стать наследником отца. Больше заслужил. Это несправедливо. — Несправедливо оставлять в живых безнаказанными выродков вроде тебя. Мне больно видеть свет. Я мечтал обрести свободу. Освободиться от гнёта своего отца. Меня прошлого удерживали лишь воспоминания о школьных днях и былой любви. Мы дружили втроём, но Таю я знал ещё с самого детства. Она не помнит, наверное, как пыталась защитить меня от толпы мальчишек, что издевались надо мной. Я был слабым, меланхоличным ребёнком, отстранённым от окружающих, погружённым в свои мысли и переживания. Человеком, который и по сей день предпочитает диалогу с другими людьми размышления в гордом, но таком беспросветном одиночестве. Таких тихонь, как я, где-то на подсознательном уровне люди всегда стремились обижать, гнобить и подчинять себе. Я был белой вороной, чьи крылья со временем окрасились в чёрный. Я думал, что Демид один из таких. Если бы он узнал, что я чувствовал к Тае, то наверняка убил бы меня, не раздумывая. Размазал бы по стенке из-за чувств к его девчонке. Он считал её своей от и до, никого не подпускал к ней. Во мне же брат никогда не видел соперника, только спокойного, неконфликтного пай-мальчика. Он видел преданного друга. Верного, как собака. В его глазах я не был способен на предательство. Да и в своих — тоже. Потому что ценил семейные узы, которые нашей семье, в общем-то, были несвойственны. «Не вздумай возвращаться. Мирон, мальчик мой, твоя ненаглядная думает, что это ты убил Демида. Она не примет тебя. Не станет тебе верить. Уж я позабочусь об этом. Тем более, спустя столько лет. Вам обоим уже третий десяток. Свои семья, дети… Она же женщина, это элементарно. Зачем ей ты? Изуродованный жизнью. Покалеченный человек. Неужели она не достойна лучшего?». Монстр. Достойна, ещё как. Я ей не ровня. Не был ею и никогда не стану. Я — мерзкий убийца, предатель в её глазах, человек, который должен был оказаться на месте Демида на том мотоцикле. Такие, как он, должны жить. Светлые, добрые Робин Гуды. Мне нет места в их мире. Я должен исчезнуть из её жизни, оставить в покое. Настала моя очередь её оберегать. — Не отправляй его туда, — гордо вздёрнул подбородок Демид, хотя внутри ему было не по себе от разговора с отцом. — Я сам уйду. — Ты будешь ставить мне условия, щенок? — приподнял седую бровь Фёдор. — Убирайся к чёрту. Великодушие проснулось после услышанного ранее: — Убей Демида. Докажи, что ты способен на всё. Он же мешает тебе. Устрани своего соперника. В любви, как на войне… Сам понимаешь. Избавься от него. — Нет, — не раздумывая ответил Мирон. — Я не собираюсь убивать своего брата. — Тогда мне придётся сделать это самому. — Не трогай его, ясно?! — не контролируя себя, Мирон резко схватил отца за ворот рубашки, но сразу же оказался согнутым в три погибели — Фёдор был сильнее. — Не дорос ещё прыгать на меня, сопляк. Додёргаешься. Прихлопну троих сразу. И девчонку, и тебя, и его. Глазом моргнуть не успеешь. — Ненавижу тебя, — тихо, но уверенно сказал Мирон, неотрывно глядя отцу в глаза. — Что тебе нужно от меня? Почему ты просто не можешь оставить нас в покое?! — Ты такой глупый. Ты уже совершеннолетний, а в голове у тебя и восемнадцати граммов мозга нет. Всё пытаюсь учить тебя чему-то, но не получается. Необучаемый ты. Слов не понимаешь, только язык боли. И он уже намеревался в очередной раз избить сына в целях профилактики, но Демид не позволил ему. — После смерти матери ты совсем с катушек съехал. — Не смей говорить о ней! — Я готов уехать, но где гарантия того, что они останутся в живых? — Ты не доверяешь родному отцу? Мирон медленно покачал головой. — Резонно. Но мне незачем этого делать. У меня одна цель — твоё беспрекословное подчинение. Для чего я воспитывал тебя? Кормил, поил, обеспечивал? Настала пора платить по счетам. Фёдор воспринимал своего сына, как робота. Своего личного слугу, который должен исполнять любую его прихоть. Отец доверяет ему такую сложную работу. Мирон должен быть благодарен, а он воротит нос, неблагодарный щенок. Отец не рассказал Мирону о том, что Демида уже нет. Поэтому он думал, что они счастливы с Таей, и уже благополучно забыли о нём. — Я всего лишь занимаюсь его воспитанием. Не более того, — убеждал себя Фёдор. Но кого он обманывал? Возвращение мертвеца. С тех пор я много фокусов повидал. Но мой отец решил, что потери моего брата и обвинения в его убийстве мало. Надо забрать ещё и возлюбленную. Истребить ведьму. Сначала Тая думала, как и все, что это Мирон подстроил гибель Демида, чтобы стать ближе к ней — по задумке его отца. — Очень жаль, что ты тогда не смогла мне поверить. В то, что твой приятель — не такой, как все, — ехидничал Герман, смотря на то, как убивалась Тая. — Вот что ваш Мироша из себя представляет. Все уже убедились в его гнилой натуре, я надеюсь. Нет на земле чудовищ. Кроме людей. До боли знакомый голос раздался во мгле. Он очень много лет мечтал только об одном. — Ты суеверный? Мне кажется, что я… Тая замолчала, боясь продолжить. — Почему ты не рассказала об этом Демиду? — Боялась, что он не поймёт. — А я похож на колдуна? — Да, я буду твоей куклой. — Разве моей? Тая сделала шаг ему навстречу. Мирон застыл в удивлении и ожидании того, что же будет дальше. Ему даже показалось, что в темноте, освещённой лишь светом фонарных столбов с улицы, где они были разбиты, она улыбнулась одними уголками губ. Встала на цыпочки, чтобы дотянуться хотя бы до шеи парня. Дыхание его чуть сбилось, когда её горячий шёпот опалил его кожу. Он был словно выкован изо льда, она же была огнём, способным растопить его ледяное, измученное одиночеством сердце. Положив руку на дрогнувшее плечо Мирона, Тая тихо прошептала: — Просто шучу. Девушка рассмеялась неожиданно и громко, и в первую минуту Мирон даже не понял смысла сказанных ею слов. Он не заметил, как Тая отстранилась от него, продолжая что-то весело щебетать, и только потом очнулся от своего оцепенения, когда его гиперактивная собеседница в их одностороннем диалоге щёлкнула у него прямо перед носом, поняв, что Мирон совсем не слушает её. Он был не здесь. — С тобой всё в порядке, Мирош? — Нет. Неужели после смерти ничего нет? Восемь лет пронеслись перед глазами, как одно мгновение. «Я не убивал его, Тая! Не убивал Демида! Я не убивал…». В её стеклянных глазах стояли слёзы, а лицо горело от злости и отчаяния. Ненависть охватила её. Мирона затолкали в машину. Отец спас его от тюрьмы. Он не понимал, почему винят его, но деваться было некуда — иначе ждал пожизненный срок. Мирон уехал, думая, что Тая ненавидит его. Видит в нём братоубийцу. Сам возненавидел себя. Перестал считать за человека. Лишь собственной тенью. Спустя время, навещая бабушку Демида, которая одна воспитывала внука после самоубийства Марьям, девушка забрала у неё его письма, которые он оставил для них с братом. И тепло отзывалась о Мироне. — Как вы можете так спокойно говорить о нём? Он же убийца вашего внука. — Убийца моего внука — его конченный папаша. Мироша не убивал его. Он остался ему верен. — О чём вы, Серафима Сергеевна? — Я прочитала письмо, которое он оставил для тебя. И для Мирона. Я нашла их совсем недавно, когда разбирала его вещи, — женщина тяжело вздохнула, сдерживая уже ставшие привычными для неё слёзы. — Тогда же я понял, почему отец хотел убить Демида. — Сын Фёдора Аристарховича защищал интересы своей Родины в составе частной военной компании на территории Сирийской Арабской республики. Седьмого января он трагически погиб вблизи Евфрата. — Как… Как именно погиб Мирон? — Всё, чем он занимался, составляет военную тайну. — Герой, значит? — спросила его Тая, внимательно рассматривая вроде бы до боли знакомое, но такое чужое лицо. — Героев я там не видел. Умирают все одинаково некрасиво… — Ты его там не видел? — Нет. — Насколько близка к тебе я — та, кто дарит лишь боль своим безразличием? — Слишком. «Привет, Тая». «Если хочешь попытаться спасти меня, забери моё сердце, но перестань ненавидеть. Даже если чувствуешь, что не можешь, всё равно отпусти». «Мне бы стать пеплом на твоих губах…». «Прошу, не оставляй меня здесь одного». «Смерть устала ждать. Нас всех». «Рискуя жизнью, проливая кровь, я напишу тебе своей рукой. Убийце солнца, повелительнице тьмы…». «Моё холодное сердце разбилось на куски, в этом виноват лишь ты. Я приду к тебе сквозь ночь своих угасших чувств, чтобы сломать тебя…». — Я вам потом открытку из Индии пришлю. Варитесь сами в своём дерьме. — Не надо быть таким, как я. — Плохим? Все плохие. Тая выпивала в одиночестве, вспоминая школьные дни. — Почему больно мне, всё ещё больно? Если ты мёртв, почему? — дрожащим от слёз голосом спросила Тая, боясь дотронуться до его лица. «Думай обо мне, и я буду существовать солнечным светом меж облаков». Время тонким льдом застыло на часах. Теперь же застыл снег. Стрелки часов продолжили свой непрерывный бег. — Что, будешь так же, как твой папочка, пытаться изгонять меня? Который кровью на полу чертил защитный знак? Снег таял на её волосах. — Жить тебе или умереть — одной лишь мне решать! Он закрыл глаза и ждал своей участи. — Ты сам пришёл ко мне. От сердечной боли он давно отвык. — Мне дела нет. Я тебя сильней. День особый. Вспомнил, как был когда-то человеком. Брусничным соком кровь стекала в алую ленту. Руки стали непослушны. — Не боишься узнать, что будет дальше? Голос ласков, нрав её жесток. — Приворожим на травах. Есть один лишь верный способ призвать… Кровь стекала по ладоням. — Где ты, милый? Хочешь пить? Проснулась вся нечисть. Город во власти мертвецов. Красная звезда рассыпалась миллионами искр над домами. Огненной страстью сжигала воздух до тла, танцуя на зимы костях. Солнце село. Владлен уже не человек. По ночам он исчезал. Тая поняла, что он — оборотень. В лунном свете, в дыму языков огня костров, сплетались в алые шёлковые ленты. Идёт по дороге из судеб, страданий и снов. Словно луч, пронзивший безликие ночи и холодные дни. Мёртвые земли окрасились кровью узника смерти и теней. Поле из роз. Тёмная башня. Ему ничего не страшно. Надежда и вера ведут его. Но только не любовь. Перед глазами стояло лицо его отца, в которое Мирон целился сердцем. Суждено ли ему дойти до конца? Уже близок конец. Он достал свой пистолет. Когда Мирон вернулся, то думал, что это — просто сон. Засыпал в объятиях снега, мечтая заснуть в её холодных объятиях. Под вой бездомного ветра. Недолетевший Икар. Испытать хотя бы десять минут её тепла. Сиял звёздами небосклон. От края до края он сгорал. Туман укрыл его выжженный мир от посторонних глаз. Якорь забросил на дно. Он вернулся. «Я буду мечтать и дрожать, как огонь, ещё миллион лет, если будет нужно». Она смотрела на него, чуть дыша, забыв обо всём. Томилась, как уголёк, на почерневшей золе. По его глазам она видела, что что-то не так. — Нет, не отпущу! Мне без тебя так тяжело… За тобой, за тебя. В губы дружили. Курили терпкий чёрный табак. Он был с ней рядом. Но молчал. Безумной зимы дезертир. Скрылось солнце. Выпал снег. Остыл. Чувство обречённости охватило их. — Даже если больно, у меня больше не осталось слёз. — Мне не нужны деньги, мне нужны души. Тая подумала, что вместо Демида явился к ним демон. Самая дикая глубинка холодной Сибири. Мирон был нелюдимым, строгим и чересчур педантичным. Редко улыбался. На всех фотографиях у него был хмурый и колючий взгляд исподлобья. В школе неизменно учился на отлично. Золотой медалист. Для Таи он был слишком серьёзным. Демид был полной его противоположностью. Весёлый лёгкий нрав сочетались в нём со смелостью и силой духа. Он был самым настоящим Робин Гудом, правда, постоянно ввязывался в драки, был проблемным подростком. Тая знала, что его отец ненавидел своего сына. Фёдор воспитывал его, чтобы отомстить таким образом настоящему отцу ребёнка, самой Марьям и остальному обществу — он хотел сделать из чужого ребёнка своего раба. Но у Демида был стальной характер, его невозможно было прогнуть. За это он и поплатился жизнью. За свои несговорчивость, гордость и упрямство. Неуступчивый, самоуверенный, нахальный и слишком дерзкий для нашей школы. Меня в неё помог устроить Владимир, они с сестрой как раз поженились тогда. Это была элитная гимназия для охреневших от жизни буржуев. Фёдор не мог позволить своим детям учиться вместе с детьми рабочего класса. Несмотря на то, что Демида он терпеть не мог за его несносный для него характер и бестолшность в плане учёбы. — Я не убью своего брата. Ни за что. Горечь берётся от темноты и боли. Мирону было тесно в своём теле. — Я думала, что Демид жив. Я же помешалась на нём тогда, сошла с ума от потери любимого. Рассекала по городу с бешеной скоростью в попытках забыться. Это была какая-то дикая тоска, изводящая и высасывающая из меня все соки. В попытках заглушить эту пустоту, я мчалась на встречу ветру, мечтая заткнуть ненасытную пасть своей боли. Заглушить внутреннюю пустоту силой, неподвластной человеку. Я потеряла голову от горя и сама несколько раз чуть не погибла, наплевав на безопасность и осторожность. И однажды я увидела его. Гонщика на мотоцикле точно такой же марки, что была у Демида. Но он был в шлеме, я не смогла разглядеть его лица. Любимая его кожанка, те же джинсы с протёртостью на коленях, Дёмины кроссовки. Мне стало плохо. Я думала, что не смогу продолжить ехать. И простить себя, если не подойду к нему. Но меня не пустили. Гонка уже началась, я должна была встать обратно на свою позицию. Я замерла напротив мотоциклиста и ждала сигнала, чтобы сорваться с места и быстрее покончить с этим. Чтобы сорвать с него чёртов шлем и развеять все свои сомнения. Иначе я сошла бы с ума. Тогда же я узнала, что ублюдка Мирона не стало в живых. Он должен был умереть. Получил по заслугам. В этом мире всё-таки существует справедливость. Но призрак Демида умчался так же быстро, как и появился. Он буквально растворился в воздухе, будто его и не было никогда. И я не успела. Потом я поняла, что это была всего лишь моя галлюцинация. Демид не мог быть жив. И я просто хотела увидеть в том гонщике того, по кому столько лет так сильно скучала. Я устала страдать. Это была моя попытка на миг почувствовать себя такой же, как раньше. Обрести вновь свою любовь. Мои надежды довольно быстро разбились о правду жизни. Чудес не бывает. Не в этом мире. — Тебе так нравилось ездить на своём мотоцикле. Ты так любил скорость, что не заметил, как она от тебя живого места не оставила, — смотря на фотографию Демида, сделанную незадолго до его смерти. Я живу, но не чувствую жизни. Демид оставил письма для Мирона и Таи, но его бабушка испугалась связываться с Рубинштейном и не передала их. — Это не я, Тая, я не мог так поступить с вами! В вещах Мирона нашли инструменты и механизмы, которые привели к катастрофе, случившейся с Демидом. Отец сделал из него козла отпущения, потому что хотел убрать Демида, незаконнорождённого сына Марьям. Бастарда, которого ему пришлось признать, дабы сохранить своё реноме. Упоённый нежностью Демид обнимал её и защищал от посторонних взглядов. Она снова кричала во сне. Не могла прийти в себя. — Я не верю во всю эту магию. Мою мать просто развели в два счёта. Знали, что у отца много денег. Нашли подставного человека, якобы «шамана», который должен был помочь ей забеременеть. Но правда в том, что от отца родить Демида она не могла. Подыскали ей любовничка — надо же было как-то деньги продолжать с неё доить. Вот он и раскручивал её. Отец в дороге, мать встречает мужиков на пороге. Что может быть лучше, да? Я устал от этой лжи. Лапшу ей на уши навешали знатной. Язык короткий у неё стал. Так все шарлатаны поступают. Развели её конкретно. Подруга матери Мирона подсунула ей мужика, чтобы разрушить её брак с Фёдором. Тот понял это, но чтобы избежать позора, продолжал жить с ней. Потому что любил и презирал одновременно. Гришины глаза наглые, с которыми покоя не было ей, стояли перед Марьям всё то время, когда после его смерти жизнь её превратилась в существование. «И я поняла тогда, что тебя ждала. Всю жизнь». А Фёдору легче было глаза закрыть на её измену. Он тоже пытался, но не чувствовал ничего. И ненавидел Демида. Этого ублюдка. — Ты чего такая пластмассовая-то? Муж смотрел на неё сквозь туманную пелену, застелившую взгляд. — Маша, это бред какой-то. Всё же было хорошо. Любовь нечаянно нагрянет… — Я издевался над тобой, бил, на цепи держал, может? Нельзя же в угоду страсти утопить совместные годы. Или ты всё это время ждала этого гонщика? Этот дом будет пустым без тебя. Ты знаешь, что это всё сон, обман. Тебя обманули, Маша. — Дай мне уйти, не трогай меня… — Да что с тобой, тебя околдовали, что ли? Я держал Демида около себя, воспитал, как родного сына. Чтобы не позориться в глазах других людей. Но я не мог его принять. Никогда бы не смог. Чёртов ублюдок. — Самый хороший, самый честный, да? Как папаша. Я ж его так же прикончил. Как собаку. По молодости вышла за Федьку, совсем дурочка была. В хрущёвке жить надоело. Потом с Гришей по ним и таскалась. С милым рай и в шалаше. Смешно, да? Маша стояла на пороге с чемоданом. Спешила к любовнику. — Куда собралась-то хоть, курочка моя щипаная? Всё же прекрасно у нас было. И вдруг я узнаю, что ты у меня загуляла. Подружка твоя тебя выложила, причём. Думала, что сейчас я побегу и выставлю тебя, идиотку, за порог и буду жить с какой-нибудь прошмандовкой вроде неё. Это же её дружок был, байкер твой. Логику не прослеживаешь? Или у тебя совсем мозгов не осталось? Крышу сорвало, небось, от всех песен про великую любовь, что Гришенька твой тебе напел. Я таких вертихвосток и мерзавцев, разрушающих семьи состоятельных людей, чтобы раскрутить их потом на кругленькую сумму, повидал столько, что мама не горюй. Это целая связка мошенников, понимаешь? Не удивлюсь, что на камеру тебя исподтишка снимали, чтобы шантажировать в дальнейшем. Ты на крючке у них была, Маша! Если б я этого не понимал, то убил бы тебя. Но они только этого и ждут. Потом в ментовку пойдут, если надо будет, свидетельствовать против меня. Будут клевать, говорить, что я издевался над тобой, бил, что я тиран. Но разве я хоть раз поднимал на тебя руку, дорогая? Он коснулся её лица, но жена дёрнулась, будто от удара током. Фёдора это задело. — Противен стал тебе, да? — Почему я должен за позор твой нести ответственность, а? Это же мне потом говорить будут, что я рогоносец, за женой уследить не смог. Циничный нахал твой Грегори. — На что он способен-то хоть? Только на байке гонять да чужих жён соблазнять? Это всё, что ли, весь его послужной список? Никчёмный и пустой. — Индюшка ты моя наивная, на всё готовенькое успела. Он сам по себе, понимаешь? Развели тебя, воспользовались «женским несчастьем». Любви захотелось? Беспризорное детство в деревне вспомнила? Концерт прилюдно устроила… Зачем он тебе нужен? — Когда я его увидела… — едва слышно, но твёрдо произнесла Марьям впервые за всё это время горьким шёпотом. — У меня сердце в груди перестало биться. Своей жизни без него я уже не представляла. Я поняла, что его ждала. Всю жизнь. — Дура ты, вот что тебе понять надо, — от усталости и раздражения Фёдор нервно потирал виски. В них как будто болты раскалённые закручивали. — Маша, милая, опомнись, что ты несёшь? Зачем тебе всё это нужно? Трахаться любишь? Так я тебе это устрою. Фёдор резким движением повалил её на кровать, до красноты сжав тонкие запястья. Она сверху вниз испуганно смотрела в его холодные глаза. Привыкла подчиняться. — Чего боишься-то? Мужа своего? А под другим вот так лежать приятно было, да? Тебе через месяц уже всё это не надо будет. Обратно ко мне прибежишь. Когда надоест в клоповнике жить и по чужим койкам таскаться. — Я и наш статус тебе побоку, видимо. С жиру бесишься. Сошла с ума от тоски в дорогой квартире. Холодно и неуютно тебе вдруг стало, вспомнить молодость решила свою, да? Когда я тебя из грязи в князи вытащил? Хотела смысла в жизни — пошла бы работать. Я тебе запрещал, что ли? Сама ведь хотела дома сидеть и ни хрена не делать. Только жить за мой счёт. Ради чего ты предала меня? Ради минутной иллюзии счастья? — Уйди, Федя… — Марьям, как и Мария, значит «горькая». Что же ты принесла в мою жизнь, кроме горечи, дорогая? Твоя долгожданная страсть не дала тебе ничего, кроме проблем, унижений и выродка. — Не называй так моего сына! Пощёчина. Хлёсткая. Отрезвляющая. Расставляющая всё по своим местам. Марьям вспомнила свою роль в спектакле мужа, от которой отходить было нельзя. — Это же ты его убил… Сволочь! Она спилась. И повесилась. Дети остались сиротами. — Ясно. Демида ты ненавидел, потому что он неродной. А для меня у тебя какое оправдание? Мирон сам не понял, когда успел так осмелеть. — Не мог простить того, что ты хуже, чем он, — прямо ответил его отец. Эти слова были хлеще любого удара. Хилый, слабый, какой-то заторможенный. К жизни не приспособленный как будто. — Я сожалел иногда, что не он был моим родным сыном, а ты. — Почему ты так со мной поступил, папаша? Убил одного сына руками другого. Фёдор не прощал неподчинения. А Мирон — предательства. — Любви хотела. Но я не понимаю, в чём я был не прав. Наверное, только в том, что слишком много тебе позволял. Думал, так в люди тебя выведу, узнаешь хоть что к чему. Но тебя понесло на кривую дорожку. У тебя ж всё было, дура ты бестолковая. — Кроме любви, — тихо прошептала она. Маша знала, что нужно было молчать. Не реагировать на его слова, ведь он только этого и ждал. Чтобы сорваться с цепи и размазать её по стенке. Фёдор уже было дёрнулся с места, но вовремя взял себя в руки — он поступит иначе. Гораздо умнее, чем его жёнушка, её хахаль или ещё кто бы то ни было. И намного больней. — Даже если какое-то помутнение с твоим рассудком случилось, это было слишком необдуманно. Чувства… Вздор! Она рассмеялась. Негромко, но это было невыносимо. — Тебе самой от себя смешно? — Нет, это вовсе не смешно, Федя. — Я прожил с тобой столько лет, чтобы ты в одночасье всё сломала, как карточный домик? Нельзя разрушить всё из-за одной глупой ошибки. Своей опрометчивостью ты подвела не только себя, но и меня. Перед лицами наших врагов ты утопила репутацию нашей семьи в грязи. Я уважаемый человек, ты знаешь об этом. Благодаря моему статусу мы живём в хоромах, ездим, куда хотим. Пьём и едим, что хотим. Неужели из-за твоей ненасытной манды мы должны всего этого лишиться? — Найди другую. Верную, правильную. Что от меня-то тебе нужно? — Потому, что ты мать моего ребёнка. Я не могу тебя просто так потерять. Я прощу тебя. Тирану невыносимо быть без своей жертвы. Унижать, оскорблять её достоинства, выставлять порочной — это завсегда. Чтобы высосать из неё последние соки, как самый настоящий вампир, напитаться ими. «Всё равно её не брошу, потому что я хороший». Ему жизненно необходима была рядом женщина, на фоне которой он при любом раскладе оставался святым отцом. Фёдор сам себе боялся признаться, что зависим от неё. Вскоре он узнал, что она беременна. — Попробуем заново всё начать? — О чём с тобой говорить? Я потерял нить. Марьям была загадочной женщиной. Депрессивной, с глубоким бархатным тембром голоса из-за многих лет беспрерывного курения. Казалось, что она говорит как будто в нос. Низкий, с хрипотцой, он сводил с ума мужчин своим звучанием, являясь изюминкой яркой внешности этой эффектной брюнетки. — Маша, возьми трубку. Она слышала его голос. Стало мерзко. Захотелось принять душ и выгрести его голос из самых потаённых уголков своей души. Очиститься от этой скверны. — Я уехал в ад, а ты осталась одна. Мне жаль. — Почему наш новый учитель притаскивает тётю из клуба к нам домой? Зелёные глаза глубиной, как два Байкала, в которых сверкало буйство лесных пожаров, прожигали его. — Я не мог понять, что со мной, но мне было мало. — Груз 200 — это не только название фильма, а ещё код, под которым восемнадцатилетние парни, которые знали, что такое честь и достоинство, возвращались домой. — Умирают все одинаково некрасиво. — Ты его… там не видел? — Где? — На той стороне — Нет. — Ты сдох, как собака! Тебя нет! — била его в грудь женщина, сходя с ума от пережитой трагедии. — Нет тебя… — Тая рыдала взахлёб. Крик перешёл на шёпот. — Абсолютная свобода — это пустота. В моей школе учился брат Владимира, Герман. Заносчивый и двуличный тип, который пытался ухлёстывать за мной. Праздновал жизнь и этим праздником жизни пытался прикрыть свою боль. Хаосом, анархией и искренностью. Рафинированный театр жесткости. С Германом нам, к сожалению, приходилось пересекаться и вне школы. Например, на семейных ужинах, которые устраивали Зимовские. Он язвил, хамил мне и пытался всячески задеть, но потом я перестала реагировать на это. Лена мне объяснила, что я, оказывается, ему нравлюсь. Этому посредственному клоуну, сбежавшему из шапито. Они с Демидом ненавидели друг друга. Постоянно ссорились. Впрочем, Германа не переносил ни один человек в здравом уме. — А как в тебя мне было не влюбиться? Ты такая… — Какая? — Ну, какая такая, красивая. В тебя все в школе тогда влюбились. — Да, все. И ты тоже. Ходил весь такой, посмотрите на него, Демид Рубинштейн — спортсмен, красавец. Разве я нравилась тебе по-настоящему, а не была просто трофеем? — Мне ты всегда нравилась, — ответил Мирон. — Что с тобой стало, а? — она коснулась его щеки, спрятанной за маской. — Покажи мне своё лицо. Прошу тебя. — Ты лунатишь по ночам, — с порога огорошила Демида она, запивая слова чаем. — Душа твоя выход из тела ищет. Успокоиться никак не может. Не связан ты с ней. — Я был трусом. Слабаком. Позволил погибунуть брату… — Ты ни в чём не виноват, Ронь. По венам моим кипела ртуть. Он просил привязывать себя к батарее наручниками по ночам. Выл от боли по ночам. — А это кто? Спиногрызы твои, что ли? — Упади-ка, это племянники мои. Дети Лены и Володи. — Понял. — Чего ты понял? Ты знаешь, что они… — она запнулась под взглядом детей. — Знаю, — ответил он. Тае показалось, что в его глазах промелькнуло сожаление, но он старался не показывать своих эмоций. Фейерверки вспыхивали и сразу меркли. — Когда ты вернёшься, я уже буду другой. Но надеюсь, что ты останешься таким же, каким был. — Я не думала, что буду молчать, когда увижу тебя на пороге. — И у меня нет слов. Он посмотрел вслед проплывающим облакам и сказал: — Я остаюсь. Несколько крупных слёз скатились по её побледневшим щекам. Тая не воспринимала происходящее всерьёз. Она не думала, что при виде него зальётся слезами. Капли самопроизвольно продолжали падать на его руки. — Если ты снова уйдёшь, я на волоске повисну. В его сердце безразличием камня эти чувства остались. — Понимаешь, пап… Сердце болит. Как будто тяжесть на нём какая-то. Мирон раскрыл ворот куртки и показал гранату, прижатую к окровавленной коже. — Прости, Тая. Взрыв прогремел на всю округу. Больше не стало ни этих людей, ни проблем. Заслужили слезами счастья и спокойствия. Милый ангел застенчиво прячется в окне. — Ты кто такой, клоун? Спокойный голос Таи сорвался на крик. — Убирайся прочь отсюда! Как ты смеешь, самозванец, притворяться погибшим! — Ублюдок… Сквозь слёзы она видела его силу и красоту. Смерть его вообще никак не беспокоит. Мирону было проще оттолкнуть всех, чем постараться довериться. — Нет конфликта, нет интереса, нет эмоций. Мне нужна искра. Ледяные осколки её слёз искрились в свете фонарей. — Отвяжись, в ментовку сдам! — Да успокойся ты, с тобой страшно разговаривать. — Правильно, бойся. — Жалость — последнее, что я к тебе испытываю. — Комплемент? — Оскорбление. — Жаль, что нельзя построить мост в прошлое, но всегда можно создать его в будущее. Ничья, а значит — общая. — Подо мной этот ужасный город, Мирон. Тайна жёлтой комнаты. Жёлтого дома, если быть точнее. Раскаяние через вечные страдания. — Причапала тут какая-то Тая из Китая, расфуфыренная овечка. Майя — дочь Германа. Вот откуда такой интерес. Но от кого? Для девочек Демид был недосягаемым идеалом с непоколебимыми принципами и крутым нравом, с которым любая могла бы чувствовать себя уверенно, как за каменной стеной. Все они безумно завидовали Тае и не понимали, что же их ненаглядный нашёл в ней — диковатой и вечно со всеми конфликтующей занозе всего класса, к тому же еврейке. Парни уважали и даже побаивались Демида, всегда считались с его мнением и предпочитали не связываться. Смелый, дерзкий, сильный и опасный, иногда слегка безрассудный и самонадеянный, но неизменно благородный и великодушный к тем, кто нуждался в его поддержке и защите — вот каким хотел быть Мирон. Таким, каким был его брат. Чистая душа, без всяких кривляний, показухи, унижения слабых и утверждения своего эго за чужой счёт. Искренний, честный с собой и окружающими его людьми, какой-то естественный, что ли. Напрочь лишённый цинизма, презирающий наглых толстосумов, подавляющих своим зловредным влиянием других. Он хотел помогать, оберегать и быть полезным обществу, не стремясь при этом загнать себя в могилу чрезмерными отвагой и безбашенностью. Хотя, его смерть — не что иное, как апогей его неутолимой и неосторожной любви к скорости. Насмешка над смертью. Жадность до острых ощущений фраера сгубила. Как и его отца. Тая и Демид сгорали в любви, как в пожаре. Это неистовое пламя поглотило их обоих. Без остатка. Без шанса существовать после неё. Казалось, что после таких чувств не может быть жизни. Только лишь жалкая и блёклая пародия на неё. Тая тоже видела Мирона таким, каким он был на самом деле. Без всех своих многочисленных масок, которыми он хотел защитить свою тонкую и ранимую душу. Парень прекрасно чувствовал натуру любимой девушки и, к своему внутреннему удивлению, понял, что у неё именно тот характер, который он так сильно хотел бы присвоить себе. Стать сборной солянкой из своих кумиров, которых он по неосторожности сотворил. Они были так близко, и одновременно с тем так далеко от него. Они были будто с другой планеты: слишком добрые, слишком справедливые и не боящиеся никого и ничего. Идеальная пара, в которой Мирон чувствовал себя третьим лишним. Словно с ним общались лишь из жалости. Он не заслужил их расположения к себе. Малодушный, слабый, неспособный постоять за себя. Маленький человек в обществе больших людей. Моралистов, которых никому не под силу было запугать или сбить с верного пути. Конечно, с возрастом Мирон осознал, что чересчур идеализировал девушку брата и его самого, приписывая им качества, которые не были им присущи в той или иной степени. Восхваляя их и уничижая себя, он находил в этом какое-то мазохистическое удовольствие. Расщепляя себя на крупицы, Мирон мечтал собрать себя вновь из осколков личностей своих персональных богов, чьи характеры прошли через призму кривого зеркала, где каждый мог видеть то, что сильнее всего желал. Особо впечатлительный мальчик, живущий своём мире грёз и несбыточных фантазий, перечитал в детстве книжек про графа Монте-Кристо, Овода и прочих благородных и не очень мстителей и борцов за свободу. Внушил себе, что спустя такое количество боли и ошибок, что он пережил, имеет право стать одним из них, носить имя героя своего детства и добиться расположения любимой. Только вот к тому моменту Мирон умер внутри, высох, как роза в пустыне, не имея подпитки в виде мотивации и стремления к чему-то высокому и доблестному, сталкиваясь лишь с жестокостью и пролитием чужой крови. Чтобы выжить. Цепляться за ненавистную жизнь, как таракан, которого не брал ни один дихлофос. Цель его обрела совсем не рыцарский налёт. Мирон стал карателем с холодным, как он сам, оружием в руке, а не ангелом со стрелами Амура в колчане. Не причислиться ему теперь уже к лику святых, разве что из Бундока. Нужно было истребить эту нечисть, несмотря ни на что. Даже если его не отправят в рай к Робин Гуду и Деве Мэриан. Это была его сумма рерум. — Я слишком хорошо научился копировать его поведение, слова и поступки. Я стал им. Это было неизбежно. Я потерял себя. Умный, хитрый и не слишком ограничивающий себя принципами. Холодный, расчётливый. Убийца. — Демид был лидером, который не боялся высказывать своё мнение и брать за него ответственность, а ты был слабаком и трусом. Она словно видела его саркастичную ухмылку под маской на бесстрастном лице. — Парням всегда было удобнее и проще жить, — грустная усмешка исказила лицо Таи. — Но плакать и сожалеть не входит в мои привычки. Почему ему нравилась девушка, которая видела насквозь всего его недостатки? «Поцелуй меня». Мирон резко вышел из комнаты, вбирая полной грудью морозный воздух. Чувство облегчения приятной волной окатило его, восстанавливая дыхание и душевное равновесие. Он не мог. Не сейчас. Иначе сошёл бы с ума от одной только мысли. Похоронив в себе человека, Мирон не мог позволить себе большего, чем обычный разговор. Это уже переходило все границы. Чего хотят женщины? Чтобы мужчины уверенно брали их за руку, вели, куда им надо, и делали с ними всё, что считалось «пошлым и вредным»? У него был такой шанс показать себя «настоящим мужиком», и он его снова упустил. — Идиот, — прошипел себе под нос разозлившийся Мирон. — С кем это вы разговариваете, а? С призраками, что ли? — показался из-за дверей Герман. — Переутомились от своих школьных будней, небось. Отдохните. Вам полезно. — Ко мне с советами лезть зато пагубно. — Это не он, — спокойно отозвалась Тая. На лице её отобразились расслабленность и успокоение. — Мой милый Демидушка — бог игнора? Ну уж нет, увольте. Этот, будто товарищ Руневский — мёртв, холоден и вампир. Мирон никогда не слышал, чтобы Демид врал или же недоговаривал. Он всегда был прямолинейным и не стеснялся озвучить свою точку зрения, но делал это негрубо и тактично, не желая кого-либо унизить или оскорбить своим мнением. И всегда оставался замеченным. — Глупый дурашка, — нервно отозвалась Тая. — Индюшатина. — Говорить правду надо иметь смелость, как и принимать её. Готова ли ты к ней, Тая? Ведь ты уже и так смирилась с мыслью, что Мирон — убийца Демида, и не хочешь знать другого исхода. Ты смирилась, приняла это, как данность, тебя ничего не смутило, ничуть. Так что плавай в этой каше одна. А я, пожалуй, уберусь отсюда подальше. Невыгодно тебе знать правду. Как и её осознавать. Тая невесомо коснулась кончиками холодных пальцев Мирона. Вздох его был таким тяжёлым, словно лёгкие налились свинцом вместе с потоком воздуха. На месте луны осталось только мутное опаловое пятно, иногда его совсем закрывала сизая вечерняя мгла. Души их были окутаны зимней хандрой. Светлая печаль растеклась в её глазах. Свет озарил их больные души. Нет, её покой не посмеет он нарушить. Полночный бред терзал его разбитое сердце. Тяжкий крест его — уродства вечная печать. Ошибся он, состраданье за любовь приняв. Всеми отверженный, с проклятьем на челе. Он никогда не будет счастлив на земле. И даже после смерти ему не обрести покой. — Я душу дьяволу продам за ночь с тобой.
