Никогда

— Может, попробуешь жить дальше? Леви поднял взгляд. Ханджи стояла в дверях с папкой под мышкой — бодрая с виду, но в единственном глазу блестела неуёмная печаль — с того самого проклятого утра два года назад. — Я живу, — равнодушно ответил Леви, снова склоняясь к документам. Очкастая порой изводила его. Он это ценил и больше не огрызался. Она была единственным, кто у него остался из прошлой жизни. Теперь всё было иначе. Не таким. Мир словно стал серым, утратив все краски, и Леви всё чаще ловил себя на мысли, что ему абсолютно всё равно уже, что станет с человечеством. Лишь бы судьба дала ему шанс прикончить поганую мартышку — а дальше хоть трава не расти. — Коротыш, — Зоэ, вздохнув, вошла в кабинет и приблизилась к столу. Командор Зоэ. Прошло два года, а Леви так и не привык к её новому званию. Она понимала и не обижалась. — Чего тебе? — Леви снова поднял утомлённое лицо, потёр припухшие веки большим и указательным пальцем. — Я почти закончил. Потом пойду на обед. Жизнь ключом. — Ты не живёшь, а существуешь, — возразила Ханджи, положив папку перед собой и опершись ладонями о столешницу. — Как зомби. Ешь, работаешь, работаешь, ешь… иногда забываешь есть, а ещё я понятия не имею, спишь ли ты вообще. Хватит себя изводить, мелочь. У нас ещё есть время. Мы не спешим. — Я спешу, — сухо возразил Леви. Прошло два года, а он до сих пор не исполнил данного обещания. — Нет, — Ханджи вздохнула, отвернулась, задумчиво прошлась по комнате. — Слушай… Найди себе кого-нибудь. — Ч…его? — Леви не уверен был, верно ли расслышал, и потому не огрызнулся сразу — только переспросил. — Сам посуди, — Ханджи развела руками. — Тебе нужен кто-то, Леви. Ты не справляешься один. А меня не пускаешь ближе, хотя ты мне как брат родной. Вспомни — ты всю жизнь цепляешься за людей. После матери был дядя, потом твой приятель, Фарлан или как его там? Когда он и Изабель умерли — ты впился в Эрвина, как клещ, и не отпускал до последней секунды. Не отпустил и теперь. А пора бы, мелкий. — Я сам решаю, что мне пора, — устало ответил Леви. — Слушай. Если я не справляюсь с работой — увольняй. Мне это место нахрен не нужно, я и без вас прикончу образину, размазавшую наших ребят. — Я не о том, — Ханджи вздрогнула и подняла руку, чтобы отбросить чёлку с лица. — Тебе… Следует кого-то найти. Подпустить кого-то, принять в свою жизнь, раскрыть своё сердце. Ты такой человек — замкнутый, но испытывающий потребность в ком-то. Тебе нужно за кого-то держаться. Ты же понимаешь. Я вижу, как тебе плохо, Леви. Но время идёт. Ты должен шагать вперёд, а не цепляться за прошлое. — Я всё ещё не понял, — Леви опустил руки на документ, над которым работал. — Чего ты от меня хочешь? Буквально. — Буквально? — единственный глаз обернулся к нему, блеснув нежданной оживлённостью. — Любой человек, Леви. Влюбись в него, позволь ему или ей любить себя, подпусти ближе. Весна на дворе. Позволь себе начать новую страницу. Леви непроизвольно закусил губу и ощутил, что его тошнит. Действительно тошнит — от единой мысли. Как это — влюбиться?! Как это — подпустить?! Он уже любил. Полностью, всецело. Уже принадлежал — до последнего волоска, до последней капли крови, до последнего вздоха. Даже представить было мерзко, что рядом с ним может появиться кто-то ещё. Даже подумать противно, что он позволит кому-то прикоснуться к себе. Сердце колотилось, как бешеное, от едва сдерживаемого гнева. Хотелось ломать руки, которые посмели бы потянуться к нему. Хотелось запустить пальцы в волосы и выть. Хотелось убежать на складской чердак и сидеть там за ящиками в дальнем углу, жалко глотая беззвучные слёзы. — Иди прочь, — собрав всё самообладание, процедил он. Ханджи покачала головой. — Тебе не обязательно сравнивать, — сказала она. — Тебе не нужно думать о том, что новый человек в твоей жизни будет не Эрвином. Ты должен увидеть в этом человеке его самого, его личность. Как делал прежде, каждый раз. Ты ведь уже терял, но продолжал идти дальше, потому что… — Ещё одно слово — и уйдёшь на инвалидность по слепоте, — угрожающе произнёс Леви. — Не смей решать, что мне делать. Я никому ничего не должен. Ни тебе, ни другим. «Только Эрвину», — рвалось из груди. Ханджи услышала это, хоть слова и остались непроизнесёнными. — Ты должен себе, — возразила она. — Должен жить для себя, хоть немного. Жизнь проходит, а ты закопался. Ты ещё молод, а ведёшь себя, словно старикан, готовый сойти в могилу. Леви был готов сойти в могилу. Его ничто больше не удерживало, кроме последней клятвы. И он был уверен, что никогда более никого не подпустит к себе так близко, не позволит заглянуть в своё сердце. То было наглухо заколочено, пытаясь сохранить остаточные образы, бережно храня бушующие внутри чувства. Чувства, посвящённые лишь одному человеку. Леви было отвратительно даже предполагать, что он однажды хоть толику этих же чувств испытает к кому-то иному, хоть крохотный уголок своего сердца посвятит кому-то, кроме Эрвина. — Никогда, — сказал он медленно и угрожающе. — Никогда не думай, что я предам его. — Это не предательство… — начала Ханджи, но была остановлена таким злобным взглядом, какого в жизни не встречала в свой адрес, даже от Леви. И сдалась, уступая: — Ладно. Право твоё. Сиди замшелым пнём, догнивай свою молодость, ненавидь весь мир. Леви проводил её тяжёлым взором и уткнулся лбом в переплетённые пальцы. Голова гудела, в висках стучало, в груди сплелось стойкое, едкое чувство омерзения. — Никогда, — едва слышно произнёс он, пытаясь себя успокоить. Ханджи не первый раз заводила подобный разговор, сегодня зашла дальше, чем обычно, но каждый раз после подобной беседы Леви чувствовал ядовитый, затапливающий с головой страх. Он боялся даже подумать, что однажды поддастся на уговоры. Потому что в тот день перестал бы быть собой. Это был бы не он, если бы позволил себе снова влюбиться, вытравив из сердца всё, что там кипело. Был бы не он, если бы отвернулся от Эрвина, пытаясь оставить его позади, как пройденный этап. Эрвин никогда не мог стать прошлым. Он был настоящим, был будущим — был всем. Каждой каплей воздуха, которым Леви дышал. Этого было слишком мало, не могло унять тоску. Но никто другой никогда в жизни не смог бы дать и толики этого воздуха. Леви бы отравился им, он не способен был дышать никем иным, и лишь Эрвин был его атмосферой. Рёбра снова сдавило. «Меня вырвет, — подумал Леви. — Меня сейчас вырвет нахрен от одних только предположений, которые она тут плела. Я не шлюха. Мне не нужна замена. Мне не нужна компенсация. Не нужен никто рядом, кроме одного. Другие и на тысячную долю не способны возместить Эрвина. Как гадко… Гадко даже предположить, что я мог бы с кем-то так же просиживать вечера, с кем-то обсуждать те же вещи, что обсуждал с ним… Делить себя с кем-то ещё. Самую свою суть… Мерзость какая. Они все — ничто по сравнению с Эрвином. Бесцветное, пустое ничто. Я держусь за них, чтобы не утонуть — за Ханджи и за этих детей, но… Эрвин. Эрвин, я только твой». Леви с детства был прямым, как столб: говорил то, что на уме, не юлил, не лгал. Выкладывал даже знати в лицо всё, что про неё думал. Эта прямота перешла и в поступки, и в действия. Что бы он ни делал — не кривил душой. И разве мог он теперь отречься от всего, чем был, от всего, чем чувствовал, чтобы… что? Потакать чьим-то капризам? Идти на поводу людей, считающих, что знают, как ему лучше жить? И лгать самому себе день за днём, задыхаясь от омерзения?! Он весь — каждая кость в этом теле, каждый вдох — посвятил себя Эрвину. Это было не глупое увлечение, не то, что можно отринуть, от чего можно отвернуться по прошествии пары лет. Нет. Смерть Эрвина ничего не поменяла. Его чувства остались теми же, и он не смог бы от них отречься, потому как не властен был над собственным сердцем — но он и не хотел. Никогда не хотел бы менять это. Никогда не хотел бы отвернуться и предать. — Я твой, Эрвин, — сдавленно повторил он, как говорил не раз и самому Эрвину в моменты отчаяния. — До последнего вздоха. И Эрвин порывисто прижимал его ближе, утыкаясь носом в макушку и опаляя горячим дыханием. Как мог Леви отказаться от этих слов, от чувств, которые испытывал?! Ради чего?! Ради пустой клоунады?! Он и так знал, что никогда не сможет заменить Эрвина. Его воротило даже от мысли, чтобы ЗАМЕНИТЬ ЭРВИНА. Это было невозможно. Не для него. Никогда. Кто-то менял партнёров по жизни, как перчатки. Выходил замуж несколько раз. Леви думал, что они были лицемерами. Врали о том, что любят, ведь если любить по-настоящему — разве можно отринуть, отпустить чувства, отречься?! Человек может уйти, но то, что в сердце — оно прежнее, неизменное, горит столь же сильно, каждый день причиняя боль невозможностью увидеть, прикоснуться, прижаться всем телом. Смерть Эрвина не означала, что он берёт назад все данные слова, что его чувства растворяются, как дым, оставляя пустоту. Нет. Мир стал чернее, пустее, безрадостнее, холоднее в тысячи раз, но потребность в Эрвине, преданность к Эрвину, любовь к Эрвину — они никуда не делись. Не ослабли бы даже за тысячи лет. Может, чьи-то чувства и были флюгером, поворачивающим стрелу в зависимости от смены ветра. Чувства Леви были указателем, знаком, который, даже упав с дорожного столба, не менял направления. Он откинулся на спинку стула и утомлённо закрыл лицо руками, пытаясь абстрагироваться, погружаясь в далёкие воспоминания. * * * — Эй. — Мм? — Эрвин обернулся с лёгкой улыбкой, в глазах отражалось звёздное небо. Леви на миг утонул в них, очарованный, словно ребёнок, увидевший нечто волшебное. — Когда я сдохну, — заплетающимся языком произнёс он не в тему, — ты уж это… женись. — Жениться? — улыбка Эрвина стала шире. — Леви. Тебе вовсе не обязательно портить ночной пикник на крыше штаба подобной ерундой. Иди сюда. — Никуда я не пойду, — буркнул Леви, игнорируя хлопок командорской ладони по расстеленному покрывалу рядом с ним. Откинулся на спину, глядя в глубину небес и бесконечность звёздных россыпей в вышине. — Я серьёзно, Эрвин. Допустим, сейчас тебя развлекает возиться со мной, с диковинным зверьком из подземки. Но когда помру — женись всё равно. Генофонд-то хороший. Жалко, если пропадёт. Эрвин нахмурился, отодвинул в сторону лежащий между ними кулёк с бутербродами и сам подполз ближе. Навис над Леви, закрывая и небо, и звёзды, закрывая целый мир. Являясь больше, чем целым миром. — Леви, — сказал он, посерьёзнев. Леви обожал, как его имя звучало из этих уст. То грозно и раскатисто, то мягко и бархатисто — но всегда прекрасно. Только этим голосом. Только его имя. За одно это он готов был следовать за Эрвином хоть на край света. — Эр-рвин, — поддразнил он. — В чём дело? — обеспокоенно спросил Эрвин, всматриваясь в его лицо и пытаясь прочесть его выражение во тьме. — Мы много говорили о смерти, но женитьба — это что-то новенькое. Ты не перестаёшь меня удивлять. Леви промолчал. «Скажи ещё раз», — думал он. — Леви, — повторил Эрвин, и, снова услышав своё имя, Леви едва не испытал ментальный оргазм, совсем абстрагировавшись от темы беседы. — Я не стал бы жениться, даже если бы завтра все тайны человечества были раскрыты, а все титаны пропали. За кого ты меня принимаешь? — Ты… — Леви вздохнул, отвёл взгляд. — Эрвин. Слушай. Мы оба знаем, что в разведке не до баб, но когда-то это закончится. Однажды ты победишь. И когда риск уйдёт — я не хочу, чтобы ты лишал себя возможности обзавестись потомством и создать нормальную семью. Эрвин молчал некоторое время, недовольно сопя, словно ждал, что Леви буркнет «шутка» или что-нибудь в этом роде. — Что за глупости? — спросил он, наконец, видя, что Леви тоже молчит и не собирается продолжать. — Ты считаешь, я с тобой только из-за удобства? — Нет, но… — И что каждый раз, говоря, что люблю тебя, я просто вру? — Тц. Нет, Эрвин… — И что я способен просто так взять и уйти к какой-то… — Эрвин смешался от возмущения и, на редкость, не сумел подобрать слова. Леви вздохнул. — Я так не думаю, — мягко возразил он, чувствуя тёплую благодарность, разливающуюся по всему телу. — Но Эрвин. Когда я умру… — Если, — перебил Эрвин. — Не «когда». «Если». Потому что я сделаю всё, что смогу, чтобы этот день не настал. Леви покривился, пряча нахлынувшие чувства. — Если умру, — поправился он. — Не будешь же ты до скончания времён куковать один. Эрвин на миг задержал дыхание, потом потянулся рукой, коснулся его щеки. — Леви. Я был один десятки лет до тебя, — сказал он тихо. — Потом пришёл ты и стал моим ориентиром. Стал надеждой. Стал человеком, который мне очень, очень дорог. Доведись мне пожертвовать ради твоего спасения жизнями сотни солдат — я пойду на это, и свою жизнь положу сверху. Это неправильно, недозволительно, преступно, но я ценю тебя больше, чем жизни всего Разведотряда, включая мою собственную. И ты думаешь, что если ты умрёшь, я смогу просто… просто заменить тебя кем-то?! Леви почувствовал вставший в горле ком и не нашёлся, что ответить. Он всегда имел какую-то колкость, чтобы сказать, но сейчас просто подавился ею. Не на такие слова, превозносящие его над его собственным божеством. Поэтому просто притянул Эрвина ближе и поцеловал, пытаясь вложить в прикосновение губ все овладевшие им чувства, всю свою сухую нежность, всю свою невыразительную благодарность. И Эрвин поцеловал в ответ — так, как не смог бы целовать никто в целом мире. Они долго лежали там, под звёздами, но тогда момент казался слишком кратким и щемящим. Теперь Леви в полной мере понимал, почему. — Я не хочу, чтобы ты обделял себя, — сказал он в ту ночь, когда Эрвин откинулся рядом на крышу, прерывисто дыша и запрокидывая лицо к лунному свету. — Не хочу, чтобы лишал себя возможности жить нормальной семейной жизнью, и всё такое. Эрвин нашарил его руку, слегка сжал в своей ладони, и Леви не нашёл сил вырваться. — Я, — сказал Эрвин, — не обделю себя. Я не хочу отношений через силу. Не хочу пытаться восполнить невосполнимое. Это будет мерзко мне, бесчестно по отношению к тебе, жестоко по отношению к тому или той, кто невольно станет третьим лишним, тенью между нами… Нет, Леви. Я не пойду против себя, кто бы что ни говорил. Леви ощутил на языке привкус крови — слишком сильно прикусил нижнюю губу, в которую бесконтрольно вонзил зубы, пытаясь молчать, пытаясь казаться равнодушным, хотя внутри всё рвало на части от этих простых, так искренне произнесённых слов. — А я женюсь, если ты помрёшь, — бросил он притворно-невозмутимо. — Напложу двадцать сыновей и всех назову Эрвинами. Эрвин сухо, невесело рассмеялся, прекрасно понимая, что это лишь пустое бахвальство. — Уверен, ты будешь хорошим отцом, — с печальной улыбкой произнёс он. Леви недовольно пнул его по голени. — Не буду, — отрезал он, выразив этим кратким ответом слишком много мыслей. И ту, что он вряд ли будет хорошим отцом, и ту, что отцом быть не желает, потому как ему более чем хватает подопечных новобранцев, и ту, что отцом не будет вовсе, так как и помыслить не может о том, чтобы лечь с кем-то другим. — Не буду, Эрвин. Голос дрогнул, и Эрвин обернулся, сгребая его в объятья, прижимая к себе. Леви не стал сопротивляться — позволил, обмяк, доверчиво ткнулся в расстёгнутый ворот рубашки, ощущая знакомый, родной, тёплый запах. Горло сдавило. — Два дурака, — сипло выдавил он. — Смешно подумать. Было совсем не смешно. Он просто пытался храбриться, как и всегда. «Ты один, — думал он. — Больше никто и никогда». Эрвин вздохнул и зарылся носом в его волосы. И ничто иное не имело значения — ни жёсткая крыша под спиной, ни часовые внизу, ни холодные звёзды. Ни прошлое, ни будущее — только то, что они принадлежали друг другу — в этом моменте и навсегда. И сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось — это навсегда осталось неизменным. Даже смерть — древняя, бесстрастная, всесильная — никогда не имела власти над истинными чувствами. Она могла разлучить — но не вытравить это из сердца. Никогда.