Спасение

Он запивает горькую жизнь кислым вином. Смакует сладость на губах, глотает сухость и возвращается к горечи во рту. У него снотворное в рюкзаке, на тумбочке, возле незаправленной кровати, на кухне, на зеркале в ванной. Таблетки от головной боли там же. Лекарство от прошлого — в стакане. Он туго заплетает косы, смотрит на себя в зеркале, но не видит человека — пустое отражение с светлыми-светлыми глазами. Вино не спасает, кислота надоела до дрожи, от вони тошнит. Он продолжает пить. Бармен ругается, холодными руками трясет за плечи. Он теряет сознание, понимая, что его руки ничуть не теплее. Таблетки нельзя совмещать с алкоголем. Но какая уже разница? Он ничего не хочет. Звук капельницы разбавляет тишину также, как он разбавлял вино водой. Во рту сухо, разбавляет её кровью, прокусывая щеку. На глазах жгучая влага — он давно не плакал. Он носит маски, его губы истерзаны в мясо, а души не осталось. Может там и были когда-то мотыльки, но их убили сладость, сухость и горечь, вспыхивающие как огонь, обхватывая крылья. Или они захлебнулись в слезах и утонули в грязном прошлом. Он не хочет вина: кислоте предпочел горечь. На кухне не горит свет, кофе не вяжет во рту; моль бьётся об уличный фонарь. Мелодия засела в голове. *** Он не любил говорить, не любил слушать. Не любил шум. Не любил людей. Моральной боли предпочитал физическую — заживала быстрее. Под глазами глубокие тени, под рукавами — кривые линии. Он их не прятал и не носил с гордостью. Он не переносил алкоголь, не любил размазывать кровь по рукавам рубашки. Любил только тофу — лёгкий, как сон, белый, как облако, и совершенно не похожий на боль. Он не любил ничего, его не интересовала музыка, но наушники не снимал. Не любил цветы, но носил свежие на могилы. Не любил стихи, но читал одному надгробию постоянно. Он не мог спать. Прошлое приходило и уходило, а шрамы так и оставались. Где-то под ребрами прыгала саранча на поломанных лапках. Он не любил кровь, но её было слишком много. Он не успел её остановить. Под звук капельницы он смог заснуть. В ушах стучало, голова гудела, хотелось тишины. Саранча захлебнулась в крови. В соседей палате кто-то играл на гитаре кузнечика. *** Они встретились на кладбище. У соседних могил. Он не заметил человека рядом, сидя на железном заборе, перебирая лепестки пиона в руках, и шепча для старого могильного камня: — Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана. На чешуе жестяной рыбы прочел я зовы новых губ… И вздрогнул, когда понял, что не один. Он видел только его пустые глаза, с тенями под ними. Не снимая маски, человек также тихо прошептал: — А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб? Его глаза прищурились, было видно — он улыбался. Хотелось приспустить маску и увидеть её саму. Он думал, что она будет такой же лёгкой, как сон, как тофу. Но человек ушёл раньше. *** Он оставлял белые пионы последующие дни на соседней могиле. Свежие и чистые. Хотелось дарить цветы кому-то живому, но отдавал мёртвому для мимолетной улыбки грустного человека. Только при третьей встрече он понял — глаза были сухими и грустными, а улыбка усталая. Человек сам выглядел как пион. Ещё не распустившийся. При ещё одной встрече он увидел истерзанные губы, они были похожи на его запястья в тот день, когда внутри умирала саранча. Он не видел, но знал наверняка — человек кусал щеки изнутри. *** — Как зеркало своей заповедной тоски, Свободный Человек, любить ты будешь Море. — Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе, Чьи бездны, как твой дух безудержный, — горьки. При следующей встрече снова стихи и белый пион. Искусанные губы; перемотанные бинтом запястья. Каждый день, в одно и тоже время два грустных человека встречались у соседних могил. Они могли бы стать спасением друг друга.