Вишня

      Он рукой проводит, чтобы стереть горячий пот, и вздыхает, перенося ведро. Джисон разминает плечи круговыми движениями, дышит тяжело и продолжает работать. Тянется к веткам, держа их, и бережно отщипывает красные плоды, красивые бусины, кидая в ведро, которое наполовину заполнено ими. А дерево ещё велико, чтобы ограничиваться двумя литрами.       Пак вздрагивает, когда по его пояснице кто-то проводит рукой, и он оборачивается, замечая любимую широкую улыбку и прищуренный взгляд.       — Я помогу, — без слов друга Чон всё понимает и подходит к дереву с другой стороны. Проникает за слабую крону, оказываясь будто в плену витиеватых острых ветвей, и дёргает ягоды, набирая в ладони. А когда он кидает их в ведро, Пак замечает стекающий по рукам розовый сок. Который хочется слизать.       Укджин ничего не замечает, потеет и работает, помогая своему хëну. Джисон правда старается не обращать внимание на товарища, но не получается.       Не получается, потому что тот одет в чёртовую майку, которая выставляет напоказ голую кожу, и шорты, с такой же проблемой. У Пака голова кружится, и он кое-как успевает схватиться за дерево, чтобы не упасть. А боль не покидает его, и наводящие мысли. Очень хочется обнять Укджина и мягко поцеловать, с чувством, с тоской и желанием. Сказать так всё, что он о нём думает, что жаждет рассказать. Показать. И когда мечтательная картинка перед глазами растворяется, Джисон видит сосредоточенное лицо напротив сквозь эту вишню. Она словно преграда, но и предлог — оказаться ближе.       И помнит, что мечтать никогда не вредно, но иногда это выходит из-под контроля.       Пака мутит ужасно, он бросает плоды в ведро, чудом попадая, и, видимо, у него плохо получается скрывать себя.       Потому что Чон приближается.       — Джисон-щи, всё хорошо? — прикладывая руку ко лбу. Пак заторможенно дёргается от липкого холода и смотрит на чужую майку совсем расфокусированно. Взгляд поднять не может. Стыдно. — Температуры нет.       Температуры нет, но Джисону отвратительно жарко от прикосновения Чона. Если тот сделает ещё шаг, то Пак точно упадёт в обморок. Он пытается посмотреть на товарища — и правда, его лицо очень близко.       — Хëн, скажешь, что с тобой происходит?       А ты будто сам не догадываешься? — Пак раскрывает рот, будто говорить хочет, но слов нет. Только безмолвие, пустота в воздухе. Они глядят друг на друга будто вечность. Чон любопытно серьëзен, не хочется видеть хмурость бровей и серьëзность в скулах. Пак боится, что Укджин разозлится на него, больше не захочет видеть. Никогда. И это пугает Джисона, он встрепенëтся от лихорадочной мысли, и Чон хватает его за локоть, поднимая. Пак вообще не соображает, а Укджин готов помочь ему всё понять, смотрит ярко, пронзительно, цепко, и облизываясь так аккуратно, так изящно, что во рту пересыхает.       — Джисон-хëн, почему бы тебе не закатать рукава. Тебе же жарко, — Чон не то что груб, просто напористый, целенаправленно и жёстко опускает прошитую ткань, напрочь промокшую. Но снимать не хочется. Ещё комары искусают. А Укджин собственник, он против делиться своим хëном.       — Укджин-а, п-постой, — Чон замирает, но в его глазах, жестах, напряжëнной мимике проскальзывает сумасшествие. Его кровь кипит, он остановиться уже не может. Хëн такой пленительный. Джисон смотрит на него молебно, чуть ли не плачет, но слëзы заполняют уголки глаз. — Не мучай меня.       Тут не вишнёвый сад, а извергающийся вулкан.       Чон порывается вперёд, грубо проходится ладонями по чужому телу, разворачивая, чтобы мокрая спина коснулась его влажной груди. Прижимается очень близко-близко, будто слиться хочет. И целует влажно в шею, звонко, посасывает кожу, нежно отстраняясь. То ворот уберёт, то пуговицу расстегнëт и проведёт ладонью по потному прессу, а Джисон голову закидывает на чужое плечо и тихо стонет. Наслаждение вгрызается в разум, и Паку очень хорошо.       Появившийся слабый ветер покачивает пару, словно на волнах. На душе умиротворение смешивается с томящейся страстью.       Джисон поворачивает голову и клюëт случайно в щëку, часто-часто и слепо, чтобы просто отдаться чувствам. Чон не отходит, наоборот, подставляет свою кожу на любовное растерзание. У обоих крышу сносит. Голова разбухает от нежности. Где касание, там бешеный пульс.       Пак, прощупывая чужое тело, находит шею и сжимает волосы, оттягивая вниз. Чон взвывает и зверо стонет, его губы приоткрыты, показывая белоснежные зубы в тени. А губы милые, пухлые и очаровательные. Джисон сцеловывает их вкус, ощущая солёность кожи и кислость вишни. Значит втихоря поедал ягоду, негодник. Пак ухмыляется и прижимается сильней. Чон в ответ, стремится заполучить инициативу, аж на носочки встаёт, чтобы стать словно выше и принуждая Джисона падать — падать, утопать в нём. Никто не хочет сдаваться.       Адреналин бьёт по рациональности.       Пальцы стискивают ткань, чуть ли не рвут, а страсть перекатывается на языках. С языка на язык. Всё влажно и слюняво. Противно, наверно — ни капли. Эмоции поглощают их, демоны вырываются из душ, намереваясь стать единым целым. Они сожрут друг друга. Они трогают друг друга неуклюже, нетерпеливо, лихорадочно отвечая на поцелуи. Прекращать не хочется. Похоть выползает на кожу, показываясь на щеках и открытой груди. Укджин по-ребячьи ловок, вытягивает пуговицы из петель, чтобы оголить Пака. Целует ниже ключицы, спускается и бережно вбирает сосок, посасывая и осторожно покусывая. В Джисоне что-то взрывается — его рассудок, который стекает вместе с потом.       Что было прежде? Неважно.       Ни думать, ни говорить не хочется. Только топиться в этой жаре этим горячим летом, торопливо целоваться под слабой кроной вишни и никогда не расставаться с Чоном.       И Укджин такого же мнения.