Нимфа ясеня

Эрика Холстейн, отчаянно пытающаяся не быть Синтией Шмидт, ушла на работу, бросив на произвол судьбы чашку с кофе, любопытство Стива и нерастраченную нежность Сьюзен Скарбо, вот уж чего сам Стив никак не ожидал увидеть. Его мир никогда не будет прежним. Однако это не мешает ему продолжать выводить из себя самую загадочную голову Гидры, как ее прозвали сторонники. А та сидит на диване с пряжей и спицами, как образцовая старуха, вяжет очередную шаль, неотрывно глядя в стену. Даже почти не моргает. — Так было написано, — отвечает Сьюзен Скарбо и смотрит в стену, будто там проектор показывает историческое кино. Стив приглядывается, но кроме потрескавшейся штукатурки так ничего и не замечает. — Где? — спрашивает Стив, хотя уже знает ответ. — В их истории. И круг замыкается. Стив задает вопросы, звенящая женщина отвечает, а недобитая Гидра упорно скалится над этим бесконечным шапито, где Стив Роджерс — главный клоун на арене. Вот уж точно: неспроста они его искали. Особенно после смерти Красного Черепа. — Роджерс, ты же художник, — будто ребенку поясняет Скарбо. — Есть материи куда сложнее, чем ракеты Старка или отвага асгардских богов. Просто представь, что есть нечто большее, нежели просто твоя, моя или любая другая жизнь. Огромный ясень, чьи тяжелые разросшиеся ветви заслоняют небо. Кто я такая, чтобы быть непрошенным садовником? Это мое дитя, Роджерс, мое создание. Я буду ее защищать всегда. — Ты отдала ее Фьюри. — Я спасла Броку Рамлоу жизнь! — гаркает Скарбо, и браслеты звенят возмущенно. Стив, уже набравший в легкие воздух для очередного витка разговора, осекается. Раньше они до такого не доходили. — Что, прости? Он ведь видел могилу. Видел же, верно? И Синтия — Эрика — видела тоже. Сьюзен Скарбо отбрасывает недоделанную шаль и подскакивает с дивана, будто нет у нее ни артрита, ни гастрита, ни прожитых лет. Встает перед ним, упирает руки в бока и выглядит вовсе не загадочной соратницей Красного Черепа, вырастившей его дочь, а склочной старухой с паршивым характером. — Что ты хочешь знать, замороженный мальчик? Как умер Иоганн? Или как отдал свою жизнь Брок, чтоб его в аду жарили, Рамлоу? — Но… Скарбо фыркает и срывает с браслета одну из монет, а затем бросает в Стива. Он ловит неожиданно горячий металл и… — Орел или решка? — Это как посмотреть, — задумчиво отвечает Стив. Монета стоит ребром. — Гляди внимательно, Роджерс, вдруг поймешь, — язвительно скалится Скарбо и внезапно тихо, совсем без смеха или издевки продолжает: — Когда Брок умирал, то тот, другой, умирал тоже. И его жизнь была неважна, я обменяла, а мир не заметил. И тогда у моего создания появился шанс. Думаешь, было просто? Думаешь, оказалось легко? Я обменяла жизнь Рамлоу на забвение для Синтии. И потеряла обоих. Всех потеряла. И ты потерял, просто не знаешь. Стив на мгновение прикрывает глаза. — Она больше не Синтия Шмидт, — тихо произносит Скарбо, — не та, кого лепил Иоганн. Эрика Холстейн многому ее научила: понимать ценность чужой жизни, уметь дружить, видеть иную сторону реальности, не заштампованную наследием Иоганна. Я не жалею, Стив Роджерс, и выпади такой шанс вновь — и я бы сделала тот же выбор, где мое создание живет жизнь, отличную от той, что прописана ей по рождению. *** Синтии давно не восемь, у нее больше нет дома, наивности и Брока Рамлоу. И совсем непонятно, по чему она тоскует сильнее. Она не верит чужим словам, собственной памяти и лекарствам, прописанным Моникой Мэтис. Эрика и вовсе потеряла опору: ставшее привычным одиночество, что выгрызало пустоту за ребрами, внезапно катастрофически разрослось и грозится сожрать от макушки до пяток. Собственный мозг предает: мешает образы, путает даты и совсем ничего не объясняет. Терапевт — статная, но будто высушенная годами женщина неопределенного возраста в безукоризненно сидящем сером костюме раздражает Син больше, чем необходимость встречаться с ней снова. Моника Мэтис прячет за оправой очков цепкий взгляд и лживую — теперь Син это знает наверняка — поддержку. — Эрика, вы выглядите взволнованной, — замечает Моника, рассеянно черкая в черном блокноте. То ли записи ведет, то ли рисует каракули. То ли пишет донос. Син пожимает плечами: — Возможно, мне нужно в отпуск. Столько всего навалилось, миллион отчетов и вообще… Она легкомысленно машет рукой, будто «вообще» — это просто обыденная гора важных рабочих дел, от которых немудрено устать, а вовсе не порушенная картонная жизнь, в которой не оказалось места ни Эрике, ни Синтии, ни той, кто оказался вылеплен из них двоих. Она застряла посередине, куда ни качнись — всё бездна. А впереди — май. *** У Брока Рамлоу ноют все зубы разом от предчувствия приближающегося пиздеца. Он только наладил жизнь, методично разбирая по кирпичикам тайны этого мира, как мир, хитрая тварь, подкинул новую задачку, а кувалду выдать забыл. И вот так штука — нельзя просто взять и грохнуть Пирса, как бы тот ни бесил. Зато можно, Брок морщится, стать нянькой свежеотысканному герою, которого, будто позабытую индейку, достали из дальнего ящика в морозилке. — Дела, — тянет задумчиво Джек, на безэмоциональном обычно лице застыло легкое удивление. Броку хочется орать. Он у Черепа работал в две смены, принося покой в мир своим пистолетом, но тут — в сутках нет столько часов, сколько приходится пахать на все стороны разом, а итог — никакой. Пальцы чешутся от желания выхватить оружие и просто стрелять… в кого-нибудь. Он выдыхает, возвращая самоконтроль. Было уже такое, кончилось плохо, лучше не повторять. Третьего шанса, знает Брок, ему не видать. Телефон пиликает сообщением — очень не вовремя проявилась Лили. Брок смотрит на нарочито соблазнительное селфи и подумывает устроить девчонке свидание. — Милая мордашка. И остальное, — хмыкает Джек, беззастенчиво скосив взгляд в экран. — Хочешь, поделюсь? Брок убирает телефон в карман. — Я чужого не беру, командир. — А это, Джек, и не мое. Идем, нам пора познакомиться с ледяным мальчиком, что проспал всё на свете. Как думаешь, какие сны он видел?