Сегодня не кончится никогда

Давай разрушим потолок И будем видеть бездну звёзд, Читать падений их следы. Я притворюсь, сглотнув комок, Что я твоих не вижу слёз Сквозь волны темноты.

Еще столько всего нужно сделать, перепроверить, пересчитать — вдруг ошиблась где-то в вычислениях, хотя, казалось бы, ошибиться не могла. Еще о многом нужно подумать, многое учесть; конечно, вряд ли ее вычисления сколько-нибудь помогут, но задача Ханджи не в том, чтобы идеально провести вылазку и даже не в точности расчетов, ее задача — ее, Ирвина и Леви — свести человеческие потери к минимуму. Конечно, больше всего насчет потерь переживает Ханджи — тринадцатый командор Разведки готов всех бросить в горнило человечества, Леви привык к потерям и очерствел, а Ханджи сразу поставила перед собой своеобразное задание — вернуть обратно за Стены хотя бы пятьдесят человек из тех двухсот, что отправятся на вылазку в Шиганшину. Без потерь не обойтись, думает Зоэ, и ловит себя на том, что рисует на чертеже профиль Моблита. Почему-то ее не отпускает дурное предчувствие, ощущение какой-то близкой беды — беда, конечно, не за горами, совсем скоро они лицом к лицу встретятся с титанами, выживут немногие… Майор Ханджи Зоэ привыкла к смертям. Она могла вообразить себе смерть каждого своего знакомого, тех, с кем вместе отдала сердца человечеству, тех, с кем ела за одним столом, тех, кого защищала — молодых совсем новобранцев — всех она могла представить мертвыми, обескровленными, потерявшими половину тела, с пустыми глазами и окровавленными губами. Даже Ирвина, который казался железным и несгибаемым. Даже Леви, который считался сильнейшим солдатом Человечества. И даже свою собственную смерть — Ханджи не боялась смерти, представляла себе свою кончину, как очередной занятный эксперимент. Но она не могла представить себе смерть Моблита. Вернее, свою жизнь после его смерти — Ханджи-то не может быть полностью уверена, что ее ассистент ее переживет. Правда, уже не только ассистент — не так давно они стали кем-то большим, когда Ханджи первая его поцеловала — просто из интереса, что будет, если она так сделает. Бернер ей нравился, она периодически ловила на себе его нежные взгляды, вот и попробовала после отбоя, но очередной эксперимент вылился в наполненную страстью ночь, и теперь все изменилось. Неуловимо, но изменилось. Для остальных разведчиков Ханджи и Моблит так и остались сослуживцами, но забота Бернера о майоре стала более уверенной и настойчивой, а Ханджи не сопротивлялась так яростно, как раньше. Не стала сопротивляться и сейчас, когда Моблит подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи, массируя уставшую спину. — Невозможно все учесть, Ханджи, — мягко сказал он, наклоняясь и целуя ее в щеку. Ханджи тихо застонала. — Хотя бы пятьдесят пусть вернется, — проговорила она, комкая испорченный чертеж в пальцах. — Хотя бы пятьдесят. Моблит промолчал и притворился, что не видит, как по ее щеке катится слеза. В любом другом случае — снял бы с нее очки, губами собирал бы слезы с глаз, но сейчас не стал, потому что это были не слезы слабости, и в утешении Зоэ не нуждалась — скорее, ей нужна была поддержка. Завтра вылазка, которая решит судьбу человечества. Сегодняшняя ночь для кого-то станет последней. — Может, ляжешь? — предложил Бернер. Просто предложил, не настаивал — но в голосе его слышалось что-то такое, что Ханджи послушалась, встала из-за стола, оставив на нем беспорядок в виде разных бумаг и кружек с недопитым чаем, легла на скрипучую и довольно твердую кровать — но никак не могла расслабиться. Смотрела в потолок и хотела его разрушить, чтобы увидеть звезды, считать следы их падений сквозь волны темноты… Моблит лег рядом, обнял Ханджи, прижал ее к себе, поцеловал в висок. Они даже не стали раздеваться и снимать ремни УПМ — все равно скоро снова их надевать, а время означает жизнь. Каждая секунда ценна, важна и дорога — Ханджи только позволила себе распустить волосы и снять очки, потерла зудящую переносицу, устроила голову на груди у Моблита. И впервые сказала два простых слова: — Мне страшно. Моблит промолчал — он не знал, что говорить в таких случаях. Убеждать, что все будет хорошо — бесполезно, потому что это ложь. А что еще сказать? В любом случае вернутся не все. Ханджи продолжала говорить: — Хорошо бы было изобрести машину для остановки времени. Чтобы нажать кнопку — и остаться там, где тебе хочется. Я так боюсь… Вдруг… ты или я… а как тогда? Своей смерти не боюсь, а вот если ты… представить страшно. Невозможно. Моблит, ты мне обещай, что будешь осторожен, что не полезешь на рожон! Не геройствуй! И меня не пытайся защищать! Вернись… пожалуйста. — Я не могу обещать, — честно сказал Моблит. И правда — не мог. Не только потому, что будущее никому не ведомо заранее, но и потому, что знал: он сделает все для того, чтобы защитить Ханджи. Закроет ее собой, оттолкнет от опасности, отдаст жизнь за нее, не задумываясь. Даже придумал отговорку в случае чего: майор гораздо полезнее для человечества, чем ее ассистент, а значит, ее выживание в приоритете. Прикроется этим преданно-солдатским «ты важнее», если вдруг будет умирать на ее руках. А может, и не получится так — может, даже не увидит ее перед смертью. Почему-то у Моблита было дурное предчувствие, но он не стал говорить об этом Ханджи. Обнял ее крепче, поцеловал в макушку, в лоб, в нос — осыпал поцелуями ее лицо. Ханджи жалась к нему — впервые за всю свою жизнь испуганная. — Тебе больше не будет больно и плохо, — говорил Бернер, пока усталая Ханджи засыпала, согретая теплом его тела. Ханджи шмыгнула носом, как ребенок, и сквозь сон прошептала такое же детское: — Правда? — Правда, — подтвердил Моблит. — Спи, Ханджи. Сегодня не кончится никогда.