Счастье не птица

— Где, черт возьми, твой телефон? — рычит Тэхен, когда входная дверь их небольшой хижины с едва слышным скрипом приоткрывается. Ким подрывается с дивана, который не собирался уже два месяца, потому что служил им кроватью, и в несколько шагов оказывается у входа, готовясь отчитать, по его мнению, безответственного и в конец потерявшего совесть Чонгука. Он помнит, как услышал первый будильник, который тот заводил на половину пятого утра, помнит, что Чон что-то спрашивал, и, скорее всего, Тэхен ему ответил. А потом утро, поздний завтрак в одиночестве и ни одного ответа на смс. Работа Чонгука предполагала такие ранние исчезновения, и это не было удивительным, однако до этого телефон Кима разрывался от количества пришедших фотографий, шуток и прочих забавных сообщений, которые поддерживали знание о том, что с его парнем ничего не случилось, что он жив-здоров и успешно выполнил свою задачу. Поэтому когда Чонгук весь чумазый, с иголками в волосах, замирает в проходе, Тэхен теряет запал. — Это что такое? Ты где был вообще? Милый, я думал, ты птичек кормишь, а ты в снежные человеки подался? — нервно хихикает он, стараясь зацепиться за видимые повреждения. — Когти подвели, — шмыгает парень и, чуть прихрамывая, проходит внутрь домика. Тогда-то Тэхен и замечает порванную на левой ноге штанину. — Что случилось, Чонгук? — Ремешок на когтях лопнул, ну я и полетел вниз. Повис на страховке, конечно, но ногу поцарапал. Не переживай, я больше испугался. — Да ты, должно быть, шутишь, — неверяще тянет Ким. Чонгук вел себя как ни в чем не бывало. Хотя нельзя не заметить, как тот прихрамывает, что лицо его до ужаса серьезное и напряженное, и даже несмотря на внешний «ничего такой» вид, очевидно, что потрепало об ветки его серьезно. — Твою мать, — вздыхает. Чонгук молчит, ничего не говорит. Да и нечего. Смиренно разувается с помощью Тэхена, а после падает на плед, накинутый поверх постельного белья на диване, постанывая от дискомфорта в теле. Тэхен командует приподняться. Стаскивает с него водолазку, отцепляет ремешки набедренных систем, вытаскивает всё из карманов, пока Чонгук лежит звездой, не реагируя на действия с его стороны. Устал. Ким стаскивает с него штаны, сразу цепляясь взглядом за красные полосы на внутренней стороне бедер и такие же на талии. Просит поднять руки вверх, чтобы убедиться, что ребра целы, потому что учитывая силу, с которой Чонгук упал, их вполне могло выбить страховкой. — Головой ударился? — тихо спрашивает, отбрасывая испачканные штаны в сторону. В ответ получает слабое мотание головой. Тэхен приносит тазик с теплой чистой водой и аптечку, догадываясь, что в душ Чонгуку не захочется. Вытирает руки, лицо от грязи. Смазывает стесанную страховкой кожу кремом. Проверяет, нет ли повреждений выше, немного задирая ткань боксеров. — Щекотно, — подает голос Чон. — Лежи молча. Тэхен опускается ниже, проверяя ноги, спущенные с дивана на пол. И когда доходит до левой икры, пораженно вскрикивает. — Поцарапался?! — Что там? — искренне удивляется, пытаясь приподнять голову, чтобы глянуть на собственную ногу, однако Ким сразу же пригвождает его к подушке, ткнув пальцем в лоб. — Как ты вообще дошел… твою мать... — тянет недовольно, отмечая, что кровь не бежит, а значит успела запечься, пока Чонгук ковылял до дома. Сейчас, повернув голову в сторону отброшенных штанов, он замечает, что на черном действительно видны пятна, принятые раньше за грязь. — Встал и дошел. Где моя записная книжка? — оживляется Чон, резво оглядываясь по сторонам. Он приподнимается на локтях, чтобы дотянуться до всего, что выложено из карманов. Ким, тяжело вздохнув, кидает в его сторону небольшой черный блокнот, перетянутый резинкой. Он наблюдает за тем, как, открыв последнюю исписанную страницу, Чонгук принимается черкать свои заметки, но мозг упорно подсказывает, что что-то не так. — Какого черта ты пишешь левой рукой? — проговаривает Тэхен, чуть ли не пуская пар из носа. Это просто невозможно. Он тянет Чонгука за локоть, рассматривая правое запястье, и только сейчас замечает, как болезненно тот морщится от прикосновения. Сравнивает положение косточек с левой рукой и в который раз за день поджимает губы, глуша приступ гнева. — И ты молчал? — Все в порядке, успокойся. — У тебя вывих, а я должен быть спокоен? Когда мы, черт возьми, одни тут, врач будет непонятно когда, а я даже не знаю, что тебе больно? — Я упал с дерева, конечно мне больно. Но это пройдет, я же сказал не паниковать. — Да иди ты в задницу! Чонгук устало морщится и падает обратно на подушки. — Запиши, пожалуйста. Тэхен не собирается разговаривать с ним, но записную книжку в руки берет, ожидая, когда Чонгук соберется с мыслями, чтобы продиктовать. — В гнезде два пуховых птенчика возрастом не больше недели и одно яйцо. Напиши: точка три семерки, — недолго думает, — и в скобках, что я отметил на GPS. Из шести проверенных гнезд четыре успешные. — Терпеть тебя не могу. Чонгук с самого раннего детства любил птиц, и уже в средней школе твердо был уверен, кем станет в будущем, за что и был осужден своей семьей, поскольку путь ученого хоть и был престижным, однако минусов все же больше. По крайней мере, так считало старшее поколение семьи Чон. Но Чонгук не жаловался. В двадцать девять лет у него была любимая работа, стабильная зарплата, свободный график и замечательный парень. Знакомство с Тэхеном было до безумия неловким, и вероятно, входит в категорию «я вылил на него кофе, случилась любовь с первого взгляда». Произошло это пять лет назад, когда Чонгук, только закончив университет, устроился работать на кафедру, а Тэхен только поступал. Корейский передовой институт науки и технологий находится в топе лучших ВУЗов страны, и Ким, как подающий надежды айти-специалист (новичок), преисполненный мечтами заниматься VR-разработками, гордо шел отдавать свои документы, имея за спиной перечень сданных с отличием экзаменов. Однако в этот день в списке зачисленных его не оказалось, зато оказалось в перечне принятых пациентов местного травмпункта, потому что Тэхен, испугавшись неожиданно возникшего перед ним попугая Ара, свалился с бордюра, разбив колени в кровь. Тогда хозяин попугая, которым оказался Чонгук, сопровождал поломанного Кима по больнице и писал после выписки, хоть Тэхен и утверждал, что все в порядке и это простое недоразумение. Уже находясь в отношениях, Чонгук случайно узнает, что Тэхен до ужаса боится птиц, что его пугают даже голуби, мирно гуляющие по улицам, что он вздрагивает от каждой пролетающей мимо чайки и внутренне умирает каждый раз, когда приходится проходить через площади, которые просто переполнены городскими птицами. Чонгук этого, как орнитолог, разумеется, не понимает, но принимает, стараясь чтобы его работа никаким образом не вредила Киму. И Тэхен по-настоящему ценит это. То, что Чон рядом с ним птиц не прикармливает, что все популярные среди голубей и чаек места они обходят стороной, что Чонгук аккуратно сгоняет птиц с крылец магазинов, перед тем как им двоим предстоит туда зайти. Даже попугай Ара, который долгое время жил в квартире, после согласия Тэхена жить вместе переезжает в рабочий кабинет. И Чонгук улыбается счастливо, когда сидит обруганный за это Кимом, потому что, несмотря на напускную злость, видит потаенную внутри благодарность. Когда Тэхен не вздрагивает, проходя мимо клетки. Когда не сидит в комнате во время того, как попугай находится в гостиной, пока Чонгук чистит клетку. В это время друзья Чона делятся на два лагеря, причем неосознанно. Кто-то искренне недоумевает, как орнитолог и человек с признаками орнифобии могут уживаться в одном доме, а кто-то поглядывает на Кима с презрением, особенно после того, как попугай пропал из дома. Однако ни Чонгук, ни тем более Тэхен эту ситуацию не комментируют, предпочитая, чтобы подобные вопросы из их спальни не выходили. Чонгук по натуре человек достаточно скрытный. Он редко говорит о себе и больше предпочитает слушать. А еще не любит, когда кто-то смеется над тем, что он любит, и тем, что его вдохновляет. — Чонгук! — с вызовом бросает Чимин. — Тэхен или птицы? Тэхен вздрагивает, чувствуя, как хватка на его бедре становится крепче. Это был обычный пятничный вечер, который Ким проводил в баре с приятелями Чонгука. Обычно они неплохо ладили, но иногда младший буквально чувствовал фибры неприязни, которые исходили от коллег и некоторых друзей его парня. — Еще одна такая шутка, и я удалю тебя из друзей, — отпивая из своего бокала, бросает Чон, на что Чимин лишь хмыкает. — И тем не менее, ты не ответил, — подмигивает Тэхену и уходит из-за стола. Не сказать, что это беспокоило. Сначала нет. Но потом Ким начал переживать, что по этому поводу думает Чонгук. Не ограничивает ли Тэхен его своей фобией, даже несмотря на то, что сам никогда не просил ничего, кроме как обойти улицу с чайками. Проблему младший принимает тогда, когда понимает, что они ни разу не говорили на эту тему. Тем вечером, лежа на груди Чона, Тэхен слушал его сердце и думал о том, что никогда не говорил старшему ничего о своей фобии и что все действия Чонгука основаны на его наблюдениях за поведением Кима. Ученый же, думает, а на лице слабая улыбка. — Птицы от меня никуда не денутся. А ты денешься, — тихо говорит старший. — Что? — Ответ на тот вопрос. — И я никуда не денусь. А с души как будто камень упал. Они говорили. Много. Тэхен рассказал о том, что его орнифобия и не фобия вовсе. Что он наслаждается пением птиц, что ему нравится, как выглядят некоторые птицы, что он смотрит мультики и видео в интернете, что его парень самый крутой в мире орнитолог, за что получает легкий шлепок по заднице и довольную улыбку Чонгука. Говорит, что птицы его не пугают, пока они далеко от него и им не приходится контактировать. Берёт с Чона обещание ни в коем случае не ограничивать себя и делать все, что ему нравится, и уверяет, что он в состоянии подождать на безопасном расстоянии, если Чонгуку приспичит вдруг покормить птиц. После того разговора, когда старший в ответ откровенничает о том, что всегда боялся казаться поехавшим на теме птиц, что многие в школе дразнили его из-за этого и еще раз извиняется за своих друзей, хотя Тэхен и в предыдущие разы говорил, что он ни в чем не виноват и обижаться тут не на что, отношения как будто выходят на новый уровень. Чонгук начинает делиться историями с работы и фотографировать места, в которых бывает. Он часто кидает Тэхену фото маленьких птенчиков и говорит, что Ким безумно на них похож. И Тэхен понимает, как много они упустили, и сколького они друг о друге не знали. Через полгода после окончания университета Тэхен первый раз просится на орнитологическую станцию. В ответ получает молчание и вздернутую бровь. — Там птицы. — Спасибо, док, я в курсе. Долго уговаривать не пришлось, потому что это, собственно, в интересах самого Чона: командировка длится около трех месяцев, и провести их в одиночестве было бы крайне грустно. — У тебя будут птицы, а у меня? Хочешь, чтобы я превратился в креветку на этом кресле? Аргумент Чонгуку понравился, поскольку он первый энтузиаст своего дела, когда оно касается осанки Тэхена, ведь после того как тот устроился на работу, хоть и удаленно, часов за компьютером приходится проводить много. Поэтому борец за здоровый образ жизни, любитель птиц, природы и сэндвичей с авокадо — Чонгук — был тем, кто вытаскивал младшего на ночные прогулки, открывал окна и иногда перемещал Кима на подоконник, чтобы тот «хоть немного фотосинтезировал», из-за чего Тэхен ворчал «сразу видно, что ты по птичкам, а не по цветочкам, хен». На станции Тэхену понравилось. У Чонгука был свой домик, утром он уходил делать свои птичьи дела, возвращался в обед и работал в кабинете вечером, в остальное же время они были предоставлены себе и природе. Иногда на станции были другие ученые, но бывали недели, когда они были там в полнейшем одиночестве. Такая неделя выдалась и в этот раз. И кто же мог подумать, что Чонгук вообще способен навернуться с дерева, однако шутки шутками, а Чон с лангетой на руке лежал рядом с Кимом и теребил пальцами здоровой руки кудри своего парня. Врач смог доехать только спустя часа три. Несмотря на то, что остров находится рядом с Инчхоном, добираться туда было крайне проблематично из-за приливов и отливов. Ким немного успокоился, когда вывих вправили, на ногу наложили швы, и под давлением врача, что рана на самом деле пустяковая и быстро затянется, если ногу не беспокоить, сдался. — Как я могу тебе помочь, если ты не говоришь, где у тебя болит, а? — шепчет в шею. Шея и голова — вообще, кажется, единственное, что уцелело. Оно и хорошо, конечно. Тэхен старался не наваливаться, но уткнулся носом в ключицы и обнял рукой чуть выше груди. Дыхание Чона тихое и умиротворенное. — Потому что дело пустяковое, я правда больше испугался, чем покалечился. — Скажи это своему гипсу, пожалуйста, — бурчит, из-за чего Чонгук ёжится. Щекотно. — Обещай мне, что скажешь, если тебе будет больно. Обещай, Чонгук. — Обещаю, — выдыхает. И Тэхен улыбается, потому что знает, что ничего ему не скажут. Не потому что не доверяют, а потому что Чонгук такой. Следующее утро встречает их затекшими конечностями и урчащими желудками. Они так и уснули в той позе, совершенно позабыв и о еде, и о том, чем вообще занимаются на станции. Точнее, чем Чонгук занимался. — Я не понял, — Тэхен угрожающе выставляет лопатку, которой перемешивал овощи на сковороде. — Ты куда это собрался? — Время восемь утра. Я уже два часа как должен был покормить птиц, — Чонгук откинул одеяло, которым младший его вчера накрыл. — Лучше бы тебе сказать, что ты пошутил, потому что я вооружен. Чонгук скептично выгибает бровь. Растрепанный воробушек с деревянной лопаткой в руке. — Смилуйся, я же ранен. — Без резких движений одеяло на место. Чон, закатывая глаза, прикрывает ноги. — Выше, — не отводит взгляд младший. — Мне жарко, — пытается протестовать, но в итоге с громким цокотом натягивает плед до груди. — То-то же, — отворачивается. — Я же не из вредности, Гу. Я знаю, как это важно, но у тебя буквально гипс на руке и нога, которую нельзя беспокоить. Отлежись пару дней, а потом снова будешь бегать по всей станции. Просто подумай, либо ты сейчас лежишь день, либо потом с осложнениями неделю. — Да какие осложнения… — Хен, — перебивает Ким, — пожалуйста. — Но мои птички… Тяжелый вздох Тэхена вновь разрезает тишину. — Говори, что надо делать. — Чего? — не понимает Чон. — Твои птички. Я не хочу, чтобы они умерли, и ты потом грустил. Что надо сделать? — Да ты сумашедший! — улыбается Чон. — Тэ, я сам. Я тебя туда не отправлю, потому что если умрешь ты, я расстроюсь сильнее. — Да, но иначе скорее умрешь ты. И тогда расстроюсь я. — Чертовщина какая-то, — пыхтит Чон. — Не говори. Чонгук поддается на уговоры, хотя по идее уговаривать должны не его, и пускает Тэхена в свой кабинет, но с условием, что будет следить за действиями младшего через видеозвонок. Деятельность Чонгука вообще интересная. Тэхен из таких поездок очень многое узнавал. И часто сам просился поехать со старшим следить за орланами, например. «Они же там далеко, а у меня бинокль. Все в порядке, Гу». Тэхен знает, что нельзя тревожить птиц в кладке, что наблюдать надо аккуратно и так, чтобы никого не беспокоить. Ему нравится видеть, как его парень делает заметки, как сводит брови к переносице, когда о чем-то думает. Тэхену нравилось наблюдать, как Чонгук кольцует птиц. Вносит в базу номер, возраст птицы, пол, ее местоположение, а после цепляет птице на лапку небольшое серебристое колечко. — Все-таки птицы, Чонгуки-хен…– хитро улыбался Ким, на что получал счастливый и абсолютно искренний смех старшего. Тэхен любит целовать Чонгука на опушке среди сосен и елей, где тот проводит свой перерыв. Любит сидеть у старшего на коленях, пока он аккуратно переносит свои записи в приличный вид и проверяет точки на карте. Конечно, в работе Чона есть и менее приятные стороны, безусловно только для Тэхена, который места себе не находит, когда старший задерживается в кабинете допоздна из-за бесконечных исследований, анализов и прочих научных трудов. И Чонгук чувствует себя безмерно влюбленным, когда его отвлекает стук, а из-за двери слышится тэхеново «прячь любовников, я тут», сам он заходит спустя пару минут, когда клетка с попугаем оказывается закрытой, а на стол опускается пакет с горячим обедом. Чонгук сказал ему, что главное — покормить птиц, остальное может подождать его выздоровления. На что Тэхен хихикнул, что чистку клеток он вряд ли бы пережил, а в ответ получил мягкую улыбку, потому что чистка клеток — это не самое страшное. Тэхен проходит несколько домиков, которые принадлежат другим ученым, и идет к центру, где расположены лаборатории и кабинеты с оборудованием. Лаборатория Чона самая дальняя, поэтому Ким проходит по деревянной отмостке и тормозит у серой пластиковой двери. Все кабинеты на ночь запираются. Он достает связку из нескольких ключей с брелоком в виде Ара, который был подарен Чонгуку на четвертую годовщину как символ их знакомства, трепетно обводит контуры брелока, а после вставляет ключ в скважину, несколько раз проворачивая. Последний раз Тэхен заходил сюда около недели назад, когда старший оставил свой телефон в их доме. И сейчас мало что изменилось. Он проходит по небольшому коридору, параллельно набирая Чона и подсвечивая экраном путь. — И что это? — слышится в трубке. — Секунду… – щелкает выключателем. — Теперь видно. — Готов? — ласково интересуется, наблюдая через камеру, как Тэхен набирает полные щеки воздуха, выдыхает, а после кивает, скрывая за широкой улыбкой свою нервозность. — Поверни налево. Там стоит шкаф с сухими смесями. Младший тянет одну створку в сторону и видит множество расфасованных баночек с кормом. На некоторых есть маркировки, некоторые просто в прозрачных пластиковых контейнерах. Сейчас Ким понимает, что идея связаться по звонку была определенно лучшей. — Бери ту большую банку и слева мерную ложку. — Больше ничего? — Как тебе будет удобно: два раза пройтись по кругу, чтобы сначала корм, потом вода, или сразу разлить воду? — интересуется Гук, потому что он сначала насыпает корм, а потом разливает всем воду. — Сразу все. Я два раза не хочу, — забеспокоился Ким. — Хорошо, тогда тащи это в главную комнату и набери воды в раковине в кувшин. Он стоит там же где корма, на полке. Тэхен медленно выполняет все указания, и в итоге оказывается в главной комнате, из которой уже снаружи слышно щебетание и галдеж чонгуковых содержанцев. Дверь закрывается сразу, чтобы в случае чего никто не потерялся. Ким собирается с силами, прижимая телефон с Чонгуком к груди, и поворачивается к клеткам, замирая. Первое, что бросается в глаза, — попугай. Не тот, что живет у Чонгука в Сеуле, другой. Сильно другой. — Гу? — зовет он. — Солнце, только не волнуйся. — Что случилось? — напрягается Чон. — Я зашел в кабинет… — он в упор смотрит на попугая. — И я не уверен, что это нормально, но… Ару лысый? — вздрагивает Тэхен. Голые птицы — это еще более жуткое зрелище, чем пернатые. Из динамика слышится смех. — Ара, малыш, — поправляет и уже с сожалением добавляет: — У него пухоед. Это, конечно, не хорошо, но он идет на поправку. Тэхен влюблен в то, с какой любовью Чонгук говорит о птицах. — Если тебе хватит смелости подойти ближе, то ты увидишь, как там проклевываются перышки, — продолжает Чон. Попугая Тэхен пока обходит. — А с этой что? — наводит камеру на другую «голую» птицу. — Тоже пухоед? — Нет. Это Синди. Она попала в мазут, и судя по ране, пока чистила себя, мало того что лишилась оперения, так еще и поранилась, — Чонгук с тоской смотрит на экран, подперев щеку здоровой рукой. — Ей нужно смазать кожу кремом специальным. — Кожу? — морщится младший. — Я сделаю это сам, не переживай, — тут же успокаивает Чон. Тэхен еще некоторое время ходит около клеток, пока Чонгук не просит его уже приступить. С первой клеткой он провозился больше трех минут, пока открыл, пока насыпал корм. Чонгука особенно сильно смешило, как Ким, зажимая самыми кончиками пальцев ложку, пытался дотянуться до кормушек. С водой дела обстояли проще, потому что поилки можно было наполнить снаружи, не залезая руками внутрь. Чонгук приговаривал, что эти малыши безобидные, мол, посмотри, какие лапушки. Младший лишь фыркал ему в камеру и продолжал клетка за клеткой засыпать корм. — Эту не открывай, — прерывает его Чон. — Почему? — Он дикий и может тебя съесть. Старший выдерживает секундную паузу, прежде чем перекошенное лицо Тэхена заставляет его громко и мелодично рассмеяться. — Ну прости, — стонет он. — Ты такой хорошенький, когда просишь их не есть тебя, а они даже не хищники. — Иди знаешь куда? — хмурится Тэ и уже направляется к той самой клетке. — Я серьезно, его не надо кормить сегодня. Он на диете. — Опять твои шутки дурацкие? — Ц. Почему дурацкие-то? — дуется. — Его местные кормили колбасой. Кто вообще кормит птиц колбасой? Пока Чонгук раздраженно пыхтит, Ким переносит все банки в другой конец кабинета, где стояли еще три клетки. — И поэтому я пытаюсь восстановить ему рацион. Никакой колбасы, и сегодня по расписанию разгрузочный день. — Ловишь для него букашек? — Это хищники, Тэ. И что-то заставляет Тэхена вздрогнуть, когда Чон просит взять в холодильнике пакетики с говядиной. — Видишь того красавца с полосатой грудкой? –дожидается, пока Ким кивнет. — Вот для него два пакетика. И воды не забудь. Во время самого процесса он старается не мешать комментариями и просто молча со стола наблюдает за тем, как происходит кормежка. Он внимательно следит за птицами, за состоянием Тэхена, за тем, что и как кладет младший. Чонгук соврет, если скажет, что его не напугала эта идея, потому что как бы то ни было, но птицы Тэхена пугают, однако то, что его парень сунулся в логово врага, лишь бы не беспокоить его травмы, уже долгое время греет душу. — Клади аккуратно, — тихо подсказывает он. — И не суй туда пальцы! Твою мать! Он тебе по локоть откусит! — Не ори на меня! — рявкает в ответ Ким и старается успокоиться. Птица похожа на сокола, но он не уверен. Спрашивать не хочет. В другой раз. — Видишь совенка? Для него один пакетик, — говорит, когда видит, что Тэхен уже закончил наливать воду. — Совенок? Он же огромный, — удивляется, потому что взрослые совы, которых он видел, раньше были подобного размера. Может, чуточку крупнее. — Нет, — нежно тянет Чон, — он еще малыш. Как ты. — Я, по-твоему, огромный? — заламывает брови. — Неа. Но глаза такие же круглые, как у тебя, когда ты совал свои пальцы ястребу. — Ястребу?! — Ага. С последней клеткой Тэхен заканчивает достаточно быстро. Либо уже на опыте, либо потому что птичка в ней была совсем мелкая, хоть Чонгук и грозился, что эта птаха укусит за нос только так. Ким отмахнулся на очередное «не суй свои пальцы, сколько можно!», а после показал язык и сбросил звонок. С кормежкой он закончил. Даже если Чонгук хотел что-то еще, он на это не подписывался, и так превысил дневную норму страха. Когда Тэхен заходит в домик, первым делом он моет лицо и руки по самые локти, потому что брезгливость к перьям и лапкам никуда не делась. Он смотрит на себя в зеркало и вздрагивает от воспоминаний. Сущий кошмар. — Мой герой, — хвалит его Чонгук, когда он заваливается на кровать, утыкаясь носом Чону в живот. — Ты потрясающе справился, совенок. Чувства смешанные, вроде и не сложно, вроде и птицы были спокойными: никто не кричал и не размахивал своими крыльями (а у некоторых приличный такой размах), но еще раз Тэхен бы не хотел. Он и рад, что, возможно, ему придется покормить кого-нибудь еще завтра, а после он разрешит ходить туда Чонгуку, пусть и будет его правой рукой буквально, но с ним хотя бы не так страшно. Чонгук больше ничего не говорит, лишь лениво перебирает волосы на чужом затылке. Он так и не оделся, лишь был накрыт одеялом, под которое Тэхен юрко залез. Он старается минимально задевать чужое тело, боится, что Чонгук просто не говорит о боли в мышцах или костях, которые не так очевидны, как внешние повреждения. Однако даже это не мешает ему подлезть повыше, чтобы провести носом от ключиц, горячо выдыхая в подбородок, а после, заглянув в черные, сверкающие глаза, накрыть губы. Он ощущает через футболку, как правая рука с лангетой скользит по его спине, как предплечьем прижимают его теснее к себе. Чон горячий, нагретый июлем и одеялом, мажет по его подбородку, а потом снова кусает за нижнюю губу, сразу же толкаясь языком вглубь. Младший довольно урчит, улыбаясь в поцелуй, и все же слегка наваливается сверху. Не сдержался. Трель телефона, на звук которого Чон установил щебетание канареек со словами «надеюсь, это не доведет тебя до панической атаки», заставляет Тэхена оборвать поцелуй, чтобы подать виновника старшему. Тот хмурится, когда читает уведомление, а после откидывается на подушки с протяжным «только не это». — Что случилось? — пугается реакции Тэхен. — Все просто ужасно, — стонет. — Да что такое? — теряет терпение. — Если я скажу, что мне очень надо в лес, ты будешь сильно ругаться? — Рехнулся? — Сегодня последний день! Я просто обязан быть там! — практически хнычет от отчаяния Чонгук. — Что случилось? Сколько раз за эти два неполных дня Тэхен произнес эту фразу? — Надо выпустить Ибиса. Ему больше нельзя быть тут. — Чего? Выпустишь, когда поправишься! — строго припечатывает Ким. — Все рассчитано! Время миграции! — Рейс нельзя отложить? — язвит, хотя понимает, что Чонгук не успокоится. — Ха-ха. — В общем! Я готов валяться неделю, перекладывать швы, но мне надо в лес, — скидывает с себя одеяло, ловко сползая с кровати. — Стоять! Тэхен не знает, почему он снова тут. Второй раз за день смотрит на пластиковую серую дверь, второй раз за день держит телефон с Чонгуком в руке и второй раз входит в это помещение. — Кто из них Ибис? — спрашивает Тэхен, сохраняя на лице маску хладнокровия. Чонгук неловко улыбается. — Повернись. — Блять, — громко и ёмко. — Не ругайся? — Иди нахер? Тэхен осматривает клетку с большой темно-коричневой птицей. Судя по тому, насколько длинные ее ноги, смело можно заявить о ее огромности, но больше всего пугает клюв. Огромный, длинный, острый, изогнутый клюв. — Ты его видел? Он меня проткнет, съест и даже не моргнет! — Кстати, птицы моргают нижним веком, знал? Присмотрись. — Здорово! — Он питается бабочками и жучками. При всем уважении, совенок, ты не бабочка и не жучок. — Гу, он огромный, я даже подойти к нему не смогу, — сдается Тэхен. Птица выглядит громадной и страшной, даже несмотря на то, что в высоту она немного меньше метра. — Пожалуйста, его надо выпустить, — тихо просит. — Когда крайний срок? — отчаянно выдыхает младший. — Лучше до шести вечера, пока светло, — Чонгук возвращает взгляд в камеру, после того как долго смотрел куда-то в сторону. — Тэ, это надо сделать на опушке, где мы позавчера были. — Жесть. — Малыш? — М, — глухо отзывается Ким. — Его надо окольцевать. — Я пока не планировал. — М? — Связывать свою жизнь с кем-то. — Я оскорблен, — весело хмыкает. — Ты подвергаешь меня опасности. Я пересмотрю статус наших отношений. Чонгук думает, что если Тэхен шутит, то это хорошо, но после снова смотрит через экран на его лицо, которое вот-вот сольется со стеной. — Прости, — выдыхает. — Господи, просто оставь его, я выпущу его сам. Чуть позже. — Когда? — Вечером? — Дурной. Он решается где-то через час. Надевает тяжелые перчатки — только из-за своей боязни, Чонгук обычно работает без них. Кажется, он забрал их из коробки со старым сварочным аппаратом. Приоткрывает створку и, прикрываясь от птицы левой рукой, тянется к лапке, стараясь держать лицо подальше от клетки в принципе. Он нервничает. Ибис особо не шевелится, но пару раз пытался махнуть крыльями, что Тэхен не очень успешно, но пресек. Он тянет металлическое колечко с номером к лапке, но то выскакивает из-за перчаток и падает куда-то возле птицы. Сил уже практически нет, даже чтобы ругнуться. Просто разочарованно поджимает губы, смаргивая слезы, которые выступили от напряжения. Он железно отказался созваниваться с Чонгуком во время этого, и самое главное — не выпустить ибиса раньше времени, иначе пиши пропало. Тэхен его ни за что не поймает, быстрее сам в клетку заберется. Поднимает колечко и, разворачивая его нужной стороной, зажимает вокруг лапки так, чтобы оставалось свободное место. Сделано. Он слишком быстро убирает руки и захлопывает клетку, чем, кажется, пугает ее обитателя, а после пугается сам от звуков, которые издала птица. Перчатки летят в угол, сам он бежит к раковине, включает воду и, игнорируя напор, который пускает брызги во все стороны, тщательно моет руки с мылом. Ему нужен перерыв. Время близится к пяти вечера. Чонгук сидел с ним на крыльце какое-то время, успокаивающе гладил по спине и вновь попытался предложить выпустить птицу самостоятельно, за что и был покалечен в здоровую руку. Клетка увесистая. Ибис в размерах достигает почти метра, и Тэхен, несмотря на поджатые губы Чона, без раздумий накидывает сверху плед, лишь бы та не просунула свой клюв. Чонгук рассказывал, что она ковыряет им ил и ищет себе пропитание, и что такая форма клюва необходима ей, чтобы выжить, однако легче от этого не стало. А вот от пледа поверх клетки очень. Тэхен тащит ее немного поодаль от себя, ибис весит килограмма четыре и клетка от силы три или четыре, поэтому это не вызывало особого дискомфорта, в отличие от осознания того, что придется сделать дальше. Пока птица закрыта, он в безопасности. Но как только она окажется на свободе — Ким мысленно представляет, как она раскинет свои огромные крылья и с диким воплем вспорет ему брюхо. Ужасно. Он доходит до опушки. Воспоминания приятным грузом наполняют его голову, когда Чонгук буквально два дня назад, откинувшись на огромную сосну, целовал Тэхена, сидящего на его бедрах, так, что тряслись колени. Колени трясутся, но уже не от возбуждения. Клетка опускается на землю, плед Тэхен держит в руках. Ибис оживляется, завидев незнакомое ему место. По сути, проще дела быть не может: открой клетку и отойди. Тэхен убеждает себя в том, что он справится, и если что, то у него есть плед. Что с ним делать, он пока не решил, но ощущение теплой ткани в руках греет душу. И руки. Он подходит к клетке сзади, внимательно следя, чтобы клюв птицы был повернут от него, и тянется к замочку на дверце, на что ибис щелкает клювом. Прямо возле пальца. Тэхен сейчас точно напоминает совенка. Того самого, взъерошенного с огромными глазами. Он смотрит на ибиса, смотрит на перчатку на руке и снова на птицу. — Ты че? Вот так ты, да? Он отходит от клетки, оглядываясь по сторонам. Это сосновый лес, тут должна быть палочка. Хоть одна. Он берет в руку небольшую ветку, переместив плед на плечо левой, и уверенным шагом движется к птице. — Будешь брыкаться — пойдешь в суп, понял? Ему кажется, что ибис его понял, поэтому он вновь пытается приблизиться к крючку, но уже веткой. Птица высовывается и пытается поймать палочку, но Тэхен оказывается быстрее, подцепляя ей крючок и распахивая дверцу, и мысленно просит ее не захлопнуться от такой силы обратно. Был бы тут Чонгук, он бы обязательно помог ибису выбраться, они бы тут еще попрощались обязательно. Может, сделали бы пару фотографий. Но все, на что хватает Тэхена, — это бросить ему ту ветку, как какой-то собаке — вдруг ее привлечет — и отбежать до кромки леса. Не может он уйти, пока не убедится, что птица вышла. Чонгук рассказывал, что в этих лесах нет хищных животных, и птицы могут безопасно перемещаться практически где угодно. Единственное, что им угрожает, — это более крупные птицы и люди, однако после того, как этот лес получил статус заповедной зоны, орнитологи выдохнули, а популяции начали расти. Ибис скромно выглядывает из-за решетчатой дверцы и делает осторожный шаг на траву, постоянно осматриваясь. Тэхен на это фыркает. Как такая жуткая птица может опасливо озираться? Однако животинке очевидно все равно на то, что о нем думает Ким, поэтому она не спешит выходить. Тэхен вздыхает и опирается на сосну. Стоит так ровно до тех пор, пока ибис все же не решается выйти полностью и не разворачивается, смотря Тэхену, кажется, прямо в глаза. Это и служит мотивацией бежать. Быстро, ловко перешагивая через ветви деревьев и мелкие кустарники. Они достаточно часто там гуляли с Чонгуком, поэтому местность знакомая. И это нехило так спасает, потому что сердце бешено стучится, и страх повернуть голову и увидеть за собой длинноклювого убийцу подгоняет перебирать ногами скорее. Виднеется лужайка, на которой расположилась станция, он пробегает мимо лаборатории, мимо домиков других ученых и видит сидящего на крыльце Чонгука, который, заметив младшего, встает, опираясь на поручень. Тэхен влетает в него, совсем немного притормозив, и кажется, даже слышит сдавленный выдох старшего, который тут же крепко прижимает его к себе. Младший думает, что извинится за это позже, сейчас ему жизненно необходимо чувствовать на себе крепкие руки, вдыхать запах их общего геля и ощущать под пальцами мягкие, густые волосы. — Испугался? — шепчет прямо на ухо. Тэхен не отвечает, лишь крепче прижимается к телу. — Я думаю, что должен просить твоей руки после этого. — И не надейся, — бормочет в шею. — Я отдал твое кольцо ибису, понял? И Чонгук смеется, чисто и искренне, прижимая к себе парня сильнее, хохочет от того, как сильно счастлив, как сильно любит. Он смеется, когда через три дня находит ибиса у той самой клетки и когда Тэхен на принесенную обратно птицу кривится «опять он». Ему совсем не важно, как хорошо Тэхен справился с кормежкой птиц, абсолютно все равно на рассыпанный по всей лаборатории корм. На клетку, которую он оставил посреди леса. Все равно на слова коллег и подколы друзей, пока Тэхен рядом с ним. Его маленький смелый совенок, который переступил через себя не от большой любви к животному миру, а от чистой и светлой к самому Чонгуку.