Ничтожный

Последним, на ком Кацуки удалось сосредоточить зрение перед потерей сознания, был Шигараки. Несмотря на жгучую боль в правой части лица и практически не открывающийся глаз, Бакуго сумел заметить важную деталь и сообщить о ней Бэст Джинсу. Наставник смотрел на него со смесью трепета и ужаса, особенно, когда Кацуки проигнорировал его предложение помочь зашить нитями руку, висевшую на добром слове. Он, казалось, вообще не обращал внимания на чудовищную боль, не моргая наблюдая за модифицированным Шигараки. А затем, Кацуки отключился. Сознание затуманилось за секунду, унося с собой боль, оставляя только гул в голове. Гул, из которого постепенно возникли чудовищные галлюцинации. Раз за разом Кацуки проживал момент, когда Шигараки держал его за горло и напоминал ему прямо в лицо, что он — ничтожество, и никогда не сравнится с Мидорией Изуку. Чуть позже к видениям Кацуки добавилось ещё кое-что: яркая вспышка от причуды Неджире и напряжённое лицо Мирио, откидывающего его в сторону Джинса. Галлюцинации приправляло острое чувство собственной никчёмности и слабости, появлялась уверенность в правоте Шигараки. Повсюду была кровь, много крови. В воздухе пахло железом, грязью и гарью, этот запах впитывался в подкорку мозга, делая физически больно. Казалось, что кроме этого запаха, Кацуки больше никогда не почувствует ничего другого. Этот запах тонкой нитью будет тянуться за ним дальше, отравляя и пропитывая воздух вокруг. Привкус крови во рту тоже станет верным спутником, который не получится забыть или перебить чем-то другим. Он всегда будет служить напоминанием собственного поражения. Кацуки видел со стороны, как Шигараки придавливает ногой его голову к земле. И, почему-то, ощущал давление и боль в той стороне черепа, на которой стоял Томура. Он ощущал руку, сдавливающую горло, ребро ладони, упирающееся в его кадык. И одновременно наблюдал эту сцену со стороны, не в силах повлиять, что было не только странно, но и чудовищно злило. Боль перемешалась с бессилием, щедро сдобрилась отчаянием, Кацуки словно ходил по кругу, переживая всё это раз за разом. И это было персональным адом для Бакуго. Он никак не мог выбраться из этого, пережитые воспоминания раз за разом всплывали снова, и через некоторое количество времени, Кацуки просто смирился, признав, что он всё тот же слабак. Перед отключкой Бест Джинс говорил ему, что Шигараки — чудовище с кучей квирков, и нет ничего постыдного в том, чтобы проиграть ему сразу после вступления в бой. Но раз за разом видя себя на коленях, перемалывая слова приемника Все-за-одного через себя, Бакуго всё больше мирился со своей слабостью относительно Деку. Всё чаще у Кацуки мелькала мысль, что ублюдок Шигараки его убил, и теперь он попал в ад вполне заслуженно. Такой жалкий, недостойный придурок как он, не достоин жизни, и весь мир должен был вздохнуть с облегчением. Удостовериться в правоте своих суждений помогало и то, что постепенно картинка начала меняться. Кацуки начал проживать каждый день, когда он вёл себя как мудак. Вот, он маленький толкает Изуку на площадке, окружённый статистами-подпевалами. Секунда, и кадр меняется: такой же маленький Кацуки выплёвывает Изуку в лицо его новое прозвище — Деку. Затем Кацуки видит своё постепенное превращение в последнего урода по отношению к Мидории. Он проживает каждую свою издёвку над Изуку, наблюдая со стороны. Вот, Кацуки снова прижимает Изуку к стене, угрожая подорвать, пытаясь донести, что о мечте стать героем надо забыть. Следующий кадр — Бакуго взрывает тетрадь с записями Деку, говорит ему идти спрыгнуть с крыши и надеяться, что в следующей жизни не родишься таким дефектным. Бакуго больно на это смотреть. Но и уйти от этого никак нельзя — сознание будто издевается над ним, взяв в заложники. Кацуки понимает, что он здесь — только наблюдатель, у которого нет полномочий влиять на что-либо. Он позволяет своему сознанию обнажать всё, что было скрыто ранее, и наблюдает дальше. — Чёртов Деку, такому ничтожеству, как ты, никогда не стать героем! — кричит в лицо Мидории версия Кацуки из старшей школы. Бакуго, наблюдая за этим со стороны, впервые замечает, какое в тот момент у Изуку было потерянное и расстроенное лицо. И во все другие моменты у Деку было такое же лицо, даже тогда, когда Кацуки пренебрежительно толкнул его плечом на вступительном экзамене. Сложно сказать, какое количество таких моментов увидел Кацуки со стороны, но было достаточно и одного воспоминания. Потерянное, запуганное и понурое лицо Изуку теперь вечно маячит перед глазами. Чувство вины растёт в геометрической прогрессии. *** Изуку наконец-то добрался до места проведения боя, и первое, что он увидел — бессознательное тело Кацуки. Приглядевшись, Изуку заметил, насколько обширными были повреждения — во-первых, Каччан был сильно избит и истекал кровью; во-вторых, у него был стойкий заметный ожог на правой половине лица, покрывшийся слоем грязи и крови; в-третьих, его рука. Хоть она и была перемотана нитями, но выглядела так ужасно, что в голове Изуку промелькнула мысль: даже, если Бакуго жив, то его рука не подлежит восстановлению. А как же его мечта побороться с Деку за звание героя номер один? — Мидория прибыл, — кричит Сотриголова, но Изуку не обращает внимания, подлетая к Каччану. Предшественники в его голове пытаются взывать к разуму, но Изуку чувствует, что его одолевает чудовищной силы злость. Мидория знает, чем это чревато — в прошлый раз, когда Бакуго был серьёзно ранен, у Деку напрочь снесло тормоза. — Каччан! — кричит Изуку, чувствуя, как к горлу подступает ком, а на уголках глаз проступают неконтролируемые слёзы. — Мидория, не сейчас, — Бэст Джинс выставляет перед ним руку, — сначала нужно остановить Шигараки. — Чёрт, я слишком долго добирался сюда! — Изуку хватается за свои волосы, окончательно слетая с катушек. Всё его тело обвивают зелёные молнии, и, кажется, Мидория больше не намерен спасать Шигараки Томуру. Теперь точно нет. — Бакуго ещё дышит! — сообщает Джинс, но его уже никто не слышит. Деку за секунду перемещается в другое место, планируя вступить в бой. *** Спустя вечность Кацуки начинает приходить в себя. Всё чаще он открывал глаза на несколько мгновений, пытаясь сообразить, где он находится. Видения предшествующих событий и в целом разных эпизодов его жизни закончились, в голове трещали только слова Шигараки, которые за столько времени успели доконать Бакуго. Даже враг признал, что Кацуки — ничтожество, и нужен только в качестве приманки девятого владельца одного-за-всех. Иронично, что они с Мидорией поменялись местами. Теперь уж точно — после окончательного выхода из комы, Кацуки осознал, что вряд ли он сможет войти хотя бы в топ 30 сильнейших героев. Во-первых, его правый глаз почти не видел, и не было гарантий, что он восстановится. Во-вторых, из-за отдачи от взрыва из пушек, Бакуго стал на порядок хуже слышать. И, наконец, его рука. Он не был уверен, что под наложенным гипсом что-то осталось, потому что нервные окончания не посылали никаких импульсов, которые мозг мог бы идентифицировать как «там ещё есть что-то живое». И, даже если там что-то осталось, не факт, что врачи всё-таки не решат ампутировать руку окончательно. Дерьмово. Помимо обширных травм, новых шрамов, один из которых перекрывал половину лица — Кацуки душило чувство вины за свою слабость. Сколько раз с ним такое уже случалось? Сколько раз он винил себя в том, что был слабаком, из-за которого другим героям приходилось рисковать жизнью и спасать его, а Всемогущему вообще пришлось уйти в отставку. Так и сейчас — он даже не смог должным образом задержать Шигараки, из-за чего вмешалась большая тройка UA, наверняка тоже очень пострадавшая в итоге. Бакуго сидел на больничной кровати и хмурился — через полчаса должен войти врач, и он понятия не имеет, какие новости тот ему сообщит. Морально, Кацуки пытался подготовить себя к окончательной потере руки, втирая в мозги мысль, что большим ничтожеством он всё равно уже не станет. Внезапно, в палату кто-то вошёл, и Кацуки даже не поднял головы, подумав, что это врач. Он продолжал сверлить пол глазами, надеясь, что если он начнёт плакать, то в таком положении врач этого не заметит. — Каччан! Прости, я стучал, но ты не отвечал, и я решил войти, — до ушей Бакуго донёсся знакомый голос. Он бы никогда его не перепутал. — Как ты себя чувствуешь? Кацуки пожимает плечами, по-прежнему не поднимая головы. Почему-то он чувствует огромный стыд перед Деку, и имеет твёрдую уверенность, что он не достоин даже дышать с Мидорией одним воздухом. — Я убил Шигараки. — Тише, чем за минуту до этого, признаётся Изуку. Кацуки не отвечает. — Каччан, я убил его, — чуть громче говорит Мидория, подходя ближе к кровати. — Я практически ни хрена не расслышал, Изуку, — вздыхает Бакуго, — слух восстановился не до конца. — Чёрт, прости, — уже громче говорит Мидория, окидывая парня напротив сочувственным взглядом. — Я убил его. Убил Шигараки. Бакуго передёргивает от такого откровенного признания, и у него язык не поворачивается съязвить и спросить, почему Изуку поступил так, хотя все понимали, что Мидория хотел его спасти. — Я не знаю, достоин ли я после такого носить звание героя, — не спрашивая разрешения, он садится рядом с Кацуки на больничную кровать. — Просто, я… Я был в ярости, когда увидел тебя там, в луже крови, и это было ещё хуже, чем когда Шигараки пробил тебе живот. Ни я сам, ни предшественники, не смогли сдержать меня, я думал, что он убил тебя, понимаешь, Каччан? — Он сказал, что я ничтожество по сравнению с тобой, — обезоруживающе честно говорит Бакуго, — и он был прав. Я ничтожный слабак, который всю жизнь проецировал свои комплексы на тебя. Шигараки практически сразу поставил меня на колени, использовал, как приманку. Ты смог уничтожить этого ублюдка, а я даже не смог причинить ему никакого вреда. — Ты не слабак, — твёрдо говорит Изуку, — для меня ты был и останешься символом победы. Не смей винить себя в том, что ты не справился с модифицированным монстром, его не смогла одолеть даже первая героиня Америки. Только Один-за-всех мог победить Все-за-одного. Бакуго кажется, что Деку говорит это только для того, чтобы его утешить, а на самом деле так не думает. Он не хочет язвить и пререкаться практически первый раз в своей жизни — сейчас он слишком подавлен, и он просто позволяет Изуку болтать всё, что тому вздумается. — Мы ещё станем героями, ты слышишь, Каччан? Мы могли бы после выпуска работать в паре, как говорил Всемогущий, открыть своё агентство, — Мидория немного смущается, чуть не выдав себя. Достаточно долгое время он вынашивал в себе светлые, романтические чувства по отношению к Кацуки, но вышедшие из подполья злодеи, война, тяжкая ноша наследия на какой-то момент отодвинули их на второй план. После того, как Изуку увидел Бакуго в смертельной опасности и с ужасными травмами, его пронзила острая боль, не проходившая до момента, пока он не пришёл сюда и не застал Кацуки очнувшимся. Он думал, что потерял его навсегда, и это чудовищно злило, хотелось выкопать труп Шигараки, чтобы убить его ещё раз. Предшественники пытались успокоить его и объяснить, как с этим справиться, но Мидория видел только один вариант для себя: увидеть Кацуки живым, в относительном здравии. И теперь, сидя рядом с живым, хоть и потрёпанным Бакуго, Изуку понимал, насколько глубоки были его чувства. Он так хотел для них лучшего будущего, так хотел двигаться дальше вместе, быть напарниками в будущем, а ещё лучше — партнёрами. Но Изуку не был совсем дураком, и стойко ощущал, как сильно подавлен Кацуки. Он не знал, что ему сказать, чтобы не выдать себя и помочь одновременно, и они оба просто молчали какое-то время, пока Бакуго сам не подал голос: — Блять, было бы лучше, если бы ублюдок Шигараки меня убил. Сейчас бы не сидел тут и не чувствовал себя таким куском дерьма. — Каччан, ты что такое говоришь? — на секунду по телу Изуку пробежались молнии — он разозлился, но постарался сдержаться. Как Каччан вообще посмел сказать что-то такое ему, Изуку, который так за него переживал? Он тут же озвучивает это вслух. — Как ты смеешь говорить что-то такое, зная, как сильно я за тебя переживал? Бакуго продолжал молча сверлить взглядом пол, не желая что-то отвечать. Он хорошо знал Деку, и понимал, что тот может быть упёртым, и если начать с ним спорить, то это затянется на непростительное количество времени. А он тут, вообще-то, переживает, врача ждёт. — Каччан, что говорят врачи? — в который раз нарушает тишину Изуку. — Как твоё самочувствие? — Если ты об этом, — Бакуго впервые поднимает голову и кивком указывает на забинтованную правую руку, — то пока ничего. Слух, вроде бы, восстановится со временем до конца, ожог должен зажить и постепенно рассосаться, а вот глаз… Чёрт, не знаю, но сейчас я практически им не вижу. Пустяки, Изуку. — Это что, был сарказм? — Мидория окидывает Кацуки сердитым взглядом. — Чтобы ты знал, никто не собирался списывать тебя со счетов, если не веришь мне, то поверишь сенсею. Он тоже собирался зайти к тебе на днях. — Может, остальные придурки из класса тоже придут? А то мне недостаточно было пяти минут унижения на поле боя, — он хмурится и отворачивается. Блять, он чувствует себя таким никчёмным уже достаточно долго. В коме казалось, что он смирился, но в реальности это ощущение накатило по новой. Особенно остро оно ощущалось рядом с Деку, а если ещё придёт его мать… Она наверняка подтвердит его собственное мнение о ничтожности, и можно будет сразу прыгать из окна больницы. — Каждый из нас получил какую-то травму, Каччан, а кто-то отдал жизнь. Никто не вышел сухим из воды, и это не значит, что мы все слабаки, ты понимаешь? — Мидория осторожно кладёт руку на плечо Кацуки, и, видя отсутствие сопротивления, тихонько поглаживает. — Я всё ещё верю в силу твоего духа, знаю мощь твоей причуды, и я не позволю тебе сдаться так просто. Плевать, что сказал Шигараки, он — кусок дерьма, в пробирке накачанный причудами и синхронизированный со Все-за-одного, а теперь ещё и труп. Бакуго поворачивает голову в сторону, встречаясь глазами с Изуку. Тот смотрит с нежностью и сочувствием, так, как на него смотрели родители, когда он был совсем маленький и болел. Кацуки понимает, что Деку не пытается причинить ему новую порцию боли, скорее, он хочет его пожалеть и поддержать, и, чёрт возьми, почему он должен отказываться от этого? Подвигаясь ближе, Бакуго кладёт голову на правое плечо Изуку, а тот перемещает руку с его левого плеча немного ниже, поглаживая по спине. — Я никогда от тебя не откажусь, Каччан. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе помочь. — Ага, например, возглавишь рейтинг героев Японии, — беззлобно отвечает Бакуго, приподнимая уголок губ в лёгкой усмешке. — Думаю, что даже в рейтинге героев Японии мы будем на соседних строчках, — посмеивается Мидория, — даже, если первые места в рейтинге у нас будут с конца. Они оба непринуждённо смеются, продолжая жаться к друг другу как можно ближе. Им всегда не хватало обычного человеческого общения, дружеской поддержки и заботы, и наконец-то они могли это получить. Кацуки понимает, как ему стало наплевать, что ему скажет врач через несколько минут, что завтра скажет его мать, Айзава-сенсей и его одноклассники. Он лишь осторожно кладёт руку на спину Изуку и прикрывает глаза, впервые за долгое время ощущая спокойствие.