Вычеркнутое

Это будет холодная зима. Пожалуй, самая холодная из доводившихся ему видеть. Каллисто беспричинно коченеет, чиркая каштановыми спичками и делая первый вдох, запуская уже совершенно не по-осеннему льдистый воздух в лёгкие. К утру он должен проснуться, так ведь? Это будет холодная зима. Ржавые хвостики от алого пламени зажённой свечи лениво танцуют гибкими тенями на стене, контрастирую резким жаром с заледеневшей метелью внутри него. Огонь отрывисто ползает чёрно-бордовой кровью в капиллярных глазах — зима. Зима, зима, зима. Скоро зима. Сонливо вертит это слово на продрогших устах, стуча зубами. У него воспаление, и надо бы подлечиться. Надо бы. Ожесточившийся ветер колотит в окно: под ним прогибаются могучие ели; конусообразные шпили замка, кажется, ещё немного и оторвутся, улетят на юг. Кронпринц хотел бы отправиться вместе с ними: встречать утро там, на юге; смотреть на безостановочные стаи птиц; дышать морским воздухом и жить. От сада ничего не осталось. Расплавленный воск капает на бледную ладонь с искривлёнными пальцами, и император возвращается обратно: в промёрзлую комнату, пропахшую хвоей и спиртом; в царские покои, затвердевшие корочкой льда; во дворец, где чисто до безобразия; в империю, где, определенно, остался один он. Утомлённо опускает веки и старается прислушаться к своим ощущениям — почувствовать её что-либо или же услышать. Бесполезно — во всём замке тишина, и даже половицы не скрипят под его ногами. Сколько он простоял в самодельном мраке? Минуту, час? Может, года два, сумасшедший ты человек?! Очнись! Тогда-то до него, наконец, и доносится чужой голос: холоднее истинной метели внутри, длиньше безупречных коридоров в замке, острее шпилей парадных ворот, тише шёпота, но громче крика. Обладатель не ругается, но и не хвалит; звучит слишком остранённо и незаинтересованно для человека, разговаривающего с ним. Каллисто хмурится, сильнее напрягает мозг, тычет в сознание почти пальцем и... Видит... Он видит! Чью-то худощавую спину и шпинеливые кудри, совсем как цветы, что перечёркивали своим обилием весь дворцовый сад! До начала зимы, разумеется. До начала бессрочной, самой холодной зимы в его жизни. Воздушный образ оборачивается к нему, император не видит лица, но отчего-то знает, что оно точно самое красивое. Он корчится, мычит, твердолобо стараясь сфокусироваться на бесстрастной девушке. «Каллисто» — шепчет она одними лишь губами. И кронпринц пошире открывает рот, желая в ответ не просто прошептать, а крикнуть во всю его свирепую мочь, скопившуюся во время нескончаемой зимы, её имя в ответ, да только прожорливые буквы п-образно цепляются за горло и быстро-быстро падают в желудок, растворяясь в соляной кислоте. Как же так? Он ведь уверен, что помнит её имя! Помнит и повторяет перед сном вместо молитвы. Подождите, а когда последний раз он спал? Ледяная дева становится ближе, а сознание дальше. Тело пробивает электрическое кольцо тока, и адская пульсация отдается в вески. Перед глазами ударно прыгают зелёные и синие круги на воде. Каллисто старается, правда, старается ухватиться за что-нибудь, остаться здесь, понять... Понять что? Боль вонзается неожиданно, пуская по телу сотни ядовитых игл, и кронпринц открывает глаза, решительно разворачиваясь к окну. Даже если эта незнакомка и действительно была здесь, то снег, наверняка, уже давно подмял её под свои крупные сугробы. Каллисто разочаровано сопит и поджимает губы. На пол падает первая капля крови. Он смотрит на неё, совершенно не удивившись. Естественная реакция организма на "новое" воспоминание или же результат его напряжённо сжатых челюстей? Неизвестно. Понуро держит образ в голове, въедаясь в него всё больше и больше с каждой секундой. Но, если честно, то кажется, что это сладострастное видение и вовсе никогда не выходило у него из головы. Эта заледенелая особа всегда жила приведением в его сознании, только он не мог вспомнить. Но чувствовал, всегда чувствовал, что она причина самой холодной зимы в его жизни. Император садится на белёсый краешек кровати и покрепче кутается в меловое одеяло. Чихает. Он знает, что летел как самая настоящая звезда. Но что же случилось с ним сейчас? Сгинул. Погас. Как странно, по телу, плечам и шее словно ведут её чьи-то руки. И это так правильно. Так чертовски правильно, что кронпринц даже поворачивает голову чуть правее, в сторону беспыльного комода, на котором стоит кедрово-алмазная ваза, слегка побитая. Ущербная, старая, некрасивого цвета. — Я выброшу эту дефектную вещь, Ваше Величество? — Оставь. — Что? Но почему? Она же испорчена и... — Оставь. Каллисто вспоминает растерянные вопросы обеспокоенных подчинённых и усмехается. Сам ответа не знает. Глупо как-то спрашивать такое у него, запутавшегося, потерянного. Ваза кажется родной. Зима будет холодной, и он прячет нос в перьевую подушку. Кронпринц никогда не скрывал, что подсознательно скучает по ней кому-то. Вслух, конечно, тоже не говорил. Хочет боязно прижаться к точно ней этому-самому-кому-то, согнув титанические плечи, и расслабиться, немощно стеснив грудь. Напротив кровати висит огромное зеркало во весь рост — император смотрит в него крайне редко, потому что человек в отражении кажется ему чужим. Неполноценным, далёким, разбитым каким-то, с многочисленными шрамами и метками войн. Щёки впали, донельзя сильно очерчивая линии скул и подбородка; пропитанные пагубной апатией синяки под глазами заметны просто космически — растянулись, кажется, от самых глаз до щёк; некогда алая радужка стремится своей бордовостью к коричневому. Он нелеп, угловат, местами порван. Чего только не делают с людьми войны, престол, время... Вот только... Кронпринц всё пытается понять, он изуродован внешне или внутренне? Император идёт твёрдой поступью по отбеленным коридорам замка, изредка встречая тормошащую туда-сюда прислугу. «Ваше Величество, добрый день-вечер-утро-ночь!». Он отстранён и совершенно потерян где-то у себя в голове — когда очередное воспоминание настигнет его вновь? Живёт только этим. Его лечат-лечат-лечат. Каллисто настроен к этому абсолютно хладно. Вот хоть кол на голове чеши. Слева мелькает непышная юбка лилового платья. Она. Точно она. И кронпринц срывается с места гончей собакой: бежит-бежит-бежит. — Вы слишком быстро нашли меня, Ваше Высочество, — она недовольно морщит носик, обнажая перед ним свои острые черты лица. В отличие от ночного видения, сейчас мучительница выглядит более тепло и уютно, но от этого не менее безучастно в происходящем, — Я надеялась поиграть ещё немного... — улыбка холоднее метели и лебединая поступь к нему. — Пенелопа... Каллисто плачет, как, наверное, умеют рыдать только дети: громко и навзрыд, выпуская всю зимнюю гниль, скопившуюся в нём; открыто перед ней и миром; радуясь победе над разумом и огорчаясь реальности. Из грозовых облаков повалил снег, совсем не белый, а серый, сразу же превращаясь в гнилую слякоть под ногами. Он в отчаянии. Кидается из угла в угол, как дикое животное, собирает свои воспоминания и думает, что зря это делает. Потому что становится больнее и больнее. В голове хаос, тремор, зима и Пенелопа. Сознание горит, трубя об опасности, и... Всё обнуляет. Возвращается к началу или же лучше сказать концу? Вновь император сидит у себя в спальне. Один, в одеяле, ожидая зиму. Он знает, что были пурпурные балы благосклонности, так и подпаляющие его смеяться и плакать одновременно. Но не помнит. Н-и-ч-е-г-о. Кронпринц был уверен, это будет холодная зима. Вот только завтра уже апрель. Зима закончилась — теплее не стало, и он не проснулся.